Два дня спустя мы с папой снова явились к усталому капитану, и он заверил нас, что начаты «оперативнорозыскные мероприятия» и он сразу же сообщит нам, как только «будет располагать какой-либо информацией».
Многие месяцы папа обзванивал знакомых и больницы и расклеивал повсюду объявления. Мы столько раз просмотрели видео со школьной камеры наблюдения: вот мы с мамой входим в школу, вот она выходит одна и идет в сторону НИИ. Как всегда, ничего необычного. Папа бесконечно пересматривал зернистый беззвучный ролик: вход и выход. Он словно пытался проникнуть в ее голову и понять, что произошло, когда она скрылась за школьной оградой.
С ее исчезновения я старалась делать все так, как если бы мама была дома, со мной. В том числе надевать шапку на правильное ухо: подворачивала ее на макушке и стягивала набок. Носила ее все время, хотя постепенно серо-голубая шерсть свалялась и выглядела совсем уж нелепо.
Только года через полтора папа стал реже ходить к следователю, перестал обновлять объявления на столбах и форумах о пропавших людях. А потом начал сомневаться, что вообще когда-нибудь ее найдет.
Я помню тот день. Я вернулась домой из художки, разделась в прихожей. Папа пришел незадолго до меня и разбирал на кухне сумки с продуктами. Привычно спросила:
— Есть новости?
После этого вопроса он обычно начинал подробный отчет, который сводился к тому, что никаких ее следов пока не найдено. Но сегодня, выставляя бутылки молока в холодильник, не поворачивая ко мне головы, ответил сухо:
— Никаких.
И тогда я пошла за новой шапкой.
В торговом центре мне захотелось сделать что-нибудь по-настоящему плохое. Выбрав самую уродливую шапку, я дождалась, когда охранник отойдет подальше, и побежала к выходу. Но не успела добежать до эскалатора, как меня перехватили.
На все вопросы я молчала, шапку из рук не выпускала, и меня отвели в подсобку, заваленную бракованной одеждой. Час я сидела не двигаясь и смотрела в разошедшийся шов кофточки, пока за мной не пришел папа. Когда мы выходили из магазина, громко зазвенела сигнализация — я все еще держала несчастную шапку в руках. Папа молча взял ее и пошел пробивать на кассу. Я ждала у выхода. Он вернулся и так же молча протянул ее мне. На эскалаторе я надела ее как попало, не посмотревшись в зеркало.
Так мы остались вдвоем.
— Вы мне поможете или нет?
— В проникновении на охраняемую территорию? Нет.
— Ну короче! — Настя дрыгала ногами. Она повисла животом на высокой железной ограде и не могла ни перелезть через нее, ни спрыгнуть обратно.
Мы с Ваней уже задыхались от смеха.
— Я сейчас грохнусь и заработаю открытую травму черепа!
Ваня взял ее обеими руками за ноги. Опираясь на него, Настя перекинула ногу через ограду, потом вторую. Спрыгнула на другую сторону и неуклюже приземлилась в грязную лужу.
— Ну что за такое! — Она разглядывала испачканные джинсы.
Я пролезла в щель между двумя отогнутыми прутьями, Ваня — следом.
— И зачем ты через верх полезла?
— В этой жизни надо попробовать всё!
— И через двухметровый забор?
— И через забор. Любой опыт пригодится.
По лесенке мы забрались в крытый домик над горкой и канатной сеткой. Сели на скамеечки.
— Слушьте, я уже совсем не помещаюсь.
— И я.
— Мы тут лет с десяти не помещаемся.
— Ничего не знаю. Я помещалась еще в прошлом году.
— Слишком много печенья за прошлый год, да?
Настя попыталась двинуть брату коленкой, но не смогла, так было тесно. В самом деле, как же мы выросли за последний год.
— Может, домой? — Я оглянулась в надежде, что нас заметил охранник и уже идет прогонять. Но в окнах бывшего детского сада не горел свет. Скорее всего, там вообще никакого охранника не было.
— Какое еще домой? Начинай, — скомандовала Настя.
— Да, Нинок, ты никогда не говоришь. Давай, — поддержал ее Ваня.
— Я не умею.
— Начинай, мы поможем, — сказал он.
— Не буду я ничего говорить. — Я начинала злиться. Мало того что вытащили меня сюда, еще и требуют глупостей.
— Давай-давай.
— Блин, что за тупость, не буду.
Они улыбаясь смотрели на меня — было понятно, что не отстанут.
И я сдалась. Достала из рюкзака посуду из икеевского детского набора: три чайные чашечки с блюдцами. Очень красивые, фарфоровые, хоть и игрушечные. Толстые стенки, приятные на ощупь. Дала Насте и Ване, третью взяла себе. Попыталась пристроить ее на колено, но блюдце соскальзывало.
— Давай подержу, — сказал Ваня и забрал их.
Достала маленький термос. Кофе я сварила дома и налила в термос, когда близнецы уже топтались в прихожей. Папа говорит, что срок жизни кофе — всего несколько минут. Но, кажется, мы потратили драгоценные минуты, пока Настя перелезала через забор.
Игровую площадку в детском саду, куда мы ходили в одну группу с двух лет, недавно перекрасили. Даже в темноте машинки, паровозики и песочница выступали из темноты яркими красками. Из-за холодной весны трава еще не начала расти, голые ветки барбариса неуютно выглядывали из цветника за низкой оградой.
— Кофе? Серьезно? На закрытой вечеринке? — возмутилась Настя.
— Что не так с кофе?
