— Какая-то тетенька.
Я раскрыла программку. На ней обычной ручкой было написано: «ищи горошка на параде».
— Как она выглядела?!
— Ну-у-у… Тетенька как тетенька, — пожал плечами Родик.
— Куда она пошла?
Он молча ткнул пальцем в сторону выхода.
Я побежала туда. Люди шарахались от меня в разные стороны. Врезалась в толпу курильщиков на выходе — никого похожего. Пробившись на свежий воздух, рванула в сторону Невского, но через сто метров поняла, что если это была мама, то она почему-то не хочет, чтобы я ее видела, и наверняка уже там, где я ее не найду. Чего она боится? Чего хочет, назначая встречи и не приходя на них? И все же я побежала обратно по Рубинштейна, мимо ресторанов, мимо театра и дальше.
Ребята ждали меня в опустевшем фойе. Второе действие уже началось.
— Нинка, ты чего? — спросила Улитка.
— Ничего, — ответила я. — Идемте в зал.
Мы вошли и сели на последний свободный ряд. Мои гости могли здесь хихикать и переговариваться — их никто не слышал. Я каждую минуту разворачивала программку и читала наспех написанную фразу, пытаясь вспомнить, это мамин почерк или нет, но, кажется, я вообще его никогда не видела. Она всегда печатала на компьютере или отправляла мне сообщения. Ищи горошка на параде. Парад — понятно, сегодня шестое мая, речь о параде девятого. Но что за горошек? Она будет в платье в горошек?
Я не запомнила второго действия «Волшебной флейты». Судя по репликам искушенных театралов в очереди в гардероб, партию Папагено исполнял совершеннейший гений и будущая звезда оперы. Мы оделись и вышли на улицу. Мои гости, уставшие с непривычки, молчали и клевали носами.
— Эт… Типа спасибо, клево было, — сказала мне Улитка, когда я сажала их в автобус на остановке.
— Пожалуйста.
— В воскресенье придешь?
— Как обычно.
Они помахали мне на прощание.
Домой я пришла совсем поздно.
— Нина, где ты была? — крикнул папа из своей комнаты.
— В театре, я же предупреждала.
— А, точно. Я забыл. — Он выглянул из комнаты. — Есть хочешь?
— Нет.
— Что смотрели?
Я хлюпнула носом и опустилась на пуфик у зеркала.
— Нина, ты что?
Снова хлюпнула. Он присел возле меня на корточки, взял за плечо.
— Нина?
И тут я впервые за всё время расплакалась и всё ему рассказала.
Как только я, заикаясь, начала рассказывать, как получила первую эсэмэс от мамы, папа приложил палец к губам. Следующую минуту те, кто нас слушал, могли насладиться шмыганьем, иканием и всхлипываниями.
Папа поднялся с видом, будто принимает важное решение.
— Идем пить чай.
Я послушно пошла на кухню, села за стол. Он приготовил мне фирменный бабушкин коктейль: полчашки воды, тридцать капель валерьянки, тридцать — пустырника. Я зажмурилась и попыталась выпить его за один глоток, но не смогла и закашлялась.
Он напоил меня чаем с медом. Потом отправил умываться. На выходе из ванной взял меня за руку, приложил палец к губам и провел в свою комнату. Достал из кармана ключ и открыл платяной шкаф. Шкаф доверху был забит папками, дисками, альбомами с фотографиями. Я достала одну из папок — копии дела о пропавшей без вести, мамины фото и имя. Диски были подписаны: «Выходит из школы», «Выходит из дома», «Наружная видеокамера НИИ». Я открыла другую, самую большую папку и увидела в ней показатели исследований, отчеты, графики. «Сравнительный анализ показателей резистентности микобактерий у повторно заболевших», «Результаты клинических испытаний TEO890», «Результаты клинических испытаний ТЕО900». Я подняла глаза на папу в ожидании объяснений. Но он снова приложил палец к губам.
— Пойдем поедим куда-нибудь?
— Пойдем, — ответила я, помедлив.
Мы зашли в ближайшее знакомое кафе с украинской кухней. Там сели в самый дальний угол и заказали по квасу и борщу. Официантка в национальном костюме принесла заказ через пять минут. Папа ждал, когда она наконец уйдет.
— Покажи сообщения.
— Не могу. В них была приписка, что нужно их удалить.
— И ты удаляла?
— Да.
Папа помолчал.
— Правильно делала.
— Похоже на то, как писала она. Без заглавных букв и без знаков препинания. И всякие вещи, которые знали только мы трое.
— Например?
— Например, что мы купили Розиту четырнадцатого июня.
— Какую Розиту?
— Морскую свинку. Она потом умерла.
— Не помню… — Он высыпал на стол зубочистки и сейчас рассеянно перебирал их. — Она не писала, где она или как с ней связаться?
— Ничего такого. Только о встречах.
И я рассказала все с самого начала — о первом сообщении, и о тяжелом ожидании в зоомагазине, и о голом льве.
— Как странно, что ты все это помнишь.
— Но я не помню, что за горошек. А ты?
Он отрицательно покачал головой. Никакого радостного ожидания.
— Ты не веришь, что это она?
— Уже не очень. Прошло очень много времени. И то, что Алексея нашли… — Он вздохнул. — Понимаешь, почему нам нельзя разговаривать дома?
— Нас прослушивают.
— Я не мог в это поверить. Думал, так бывает только в кино. Но попросил знакомого поискать жучки. Мы даже убирать ничего не стали — они были везде. Откуда ты, кстати, узнала?
