Папа вызвал такси, и мы поехали их провожать. Мы с Мирой сидели на заднем сидении, мимо проплывали спальные районы. Я посмотрела на Миру — она уставилась в окно. Я не знала, что сказать. Все эти люди, крематорий, теснота колумбария… наверное, когда-то и мы с папой будем принимать соболезнования от толпы знакомых, которые боятся посмотреть нам в глаза.
Мы зашли к ним домой. Мира тут же легла на кровать в своей комнате и укрылась с головой одеялом. Я устроилась рядом и скоро поняла, что она заснула.
Всю дорогу домой папа молчал.
— Они нашли ее, да?
Он пожал плечами, сжал руку в кулак и стучал по автомобильной дверце, глядя в окно.
— Нашли, я знаю. — Я отвернулась.
Папа не хотел меня жалеть.
Дома я думала, сколько еще лет нам придется провести вот так, в неизвестности. И что мы будем стесняться об этом разговаривать. И что нам все-таки придется собрать и отнести куда-то ее вещи. И что все это совершенно невыносимо.
Несколько дней мы провели как во сне. Я ходила в школу только потому, что надо было что-то делать, куда-то ходить. Мои руки вместо прежних, хоть и уродливых, но все же идеальных чудовищ рисовали черные дыры с выползающими из них черными паукообразными сгустками. И рисовать их, и смотреть на них было страшно. Я комкала листы и выбрасывала их в мусорное ведро. Оно быстро переполнялось, и скомканные листы лежали горой вокруг.
Папа приходил с работы раньше обычного. Мы молча ужинали, каждый уткнувшись в свой телефон.
На курсах я больше не появлялась. Ни Никитин, ни одногруппники не писали и не звонили, и я решила, что надо бросить рисовать. Но руки сами тянулись к бумаге. Без карандаша они суетились, перебирали пальцами, сцеплялись в замок, ладони сжимались и разжимались, бесконечно поправляли волосы. Без карандаша им было непривычно, неуютно, страшно. Они метались и не знали, куда себя деть. Но когда получали карандаш и бумагу, выводили омерзительных чернушек.
Близнецы по очереди сидели со мной после школы. Они уходили, когда папа возвращался с работы. Будто была какая-то разница, есть он или его нет. Мама всегда говорила, что он страдает эмоциональной тугоухостью. Мы с ним отсиживались по своим комнатам.
Вот-вот окончится учебный год. Обычно я сразу уезжала в языковой лагерь или в образовательную поездку. Мальта, Венеция, Москва. Я любила радостное предвкушение путешествия и теперь, лежа на кровати лицом к стене, вспоминала его с тоской.
В тот день я услышала шуршание пакетов. Вышла в прихожую. В своей спальне папа собирал и складывал мамины вещи из шкафа: туфли, пальто, шарфики, платья и блузки прямо на плечиках. Я молча смотрела. Он набрал пять больших сумок в клеточку, присел на кровать, вздохнул.
— Куда ты их отнесешь?
— Не знаю, не думал. В твой приют?
— Там нужны детские вещи, — соврала я. Мне не хотелось там появляться.
— Можно в церковь или благотворительный фонд, — предположил он.
— На Ковенском есть благотворительный магазин, давай туда.
— Давай. Пойдешь со мной?
Я отрицательно покачала головой.
Когда за ним закрылась дверь, я встала, оделась и тоже вышла на улицу. Меня невыносимо тянуло к особняку в стиле барокко.
Ничего уже не боясь, я вошла, с трудом открыв резную дверь. Сегодня в будке разгадывал сканворд другой охранник.
— Я к Вадиму Петровичу, — сказала я, и огонек турникета загорелся зеленым.
Дверь в его кабинет была чуть приоткрыта. Из-за других раздавались разговоры и смех.
Он сидел за своим столом: тяжелое дерево, кожаное кресло с демонически торчащими кончиками спинки. Стеллажи с документами. Фикус на окне. Я открыла дверь и стояла на пороге.
— Нина? — удивление, в котором, как мне показалось, промелькнул испуг.
— Здравствуйте, Вадим Петрович, — ответила я и села на один из стульев.
Его глаза бегали.
— Как дела? Как мама? Есть новости?
— Я знаю, что вы сделали.
Раздраженно вздыхает, лицо наливается красным цветом, в глазах — злость.
— Не понимаю, о чем ты. Что сделали?
— Это из-за вас она исчезла. И дядя Леша тоже.
Он зло глядел на меня исподлобья, улыбнулся, показав два ряда идеальных, хищных протезов.
— Это твои фантазии, Нина. Мы ничего не знаем, так же как и вы.
— Вы скрыли результаты исследований. А они не хотели…
Он поднял руку, давая понять, что разговор окончен. Опустил голову и стал глядеть в ноутбук на столе. Я встала и беспрепятственно вышла из особняка.
На улице шел дождь. Я повернула в переулок, остановилась в проеме арки и смотрела, как в дожде мимо меня проплывали хайнозавры, прогнатодоны, шастазавры и архелоны. Они прятались под зонтами и капюшонами, скользили мимо, не замечая меня.
Глядя на чудовищ, на струи дождя, стекавшие с козырьков на другой стороне переулка, я отчетливо ощутила, как там, в особняке, мегалодон схватил меня и утащил на дно. На самое глубокое дно.
Следующие дни я ходила по улицам как во сне, заглядывала в витрины магазинов. Близнецы отчаялись меня разговорить. Папа был погружен в себя и не обращал на меня внимания. Бабушка приезжала каждый день, готовила еду и развлекала нас разговорами.
— Смотри, Нина, — сказала она накануне последнего дня, — тебе эсэмэс.
