Сегодня после уроков в академии было занятие. Ваня и Настя проводили меня, и мы немного поболтали в холле, но мои мысли были уже заняты другим. Когда я от них уходила, Ваня с сожалением посмотрел мне вслед. Я знала, что они оба ревнуют меня к художке. Раньше мы все время проводили вместе, а теперь я наполовину принадлежала к другому миру.
Сегодня мы собрались в круглой аудитории со стеклянным куполом.
— Продолжаем рисовать движение, — сообщил нам Николай Сергеевич. Он держал красный резиновый мяч с белой полосой. Посреди аудитории были выставлены два куба, накрытые белой тканью. — Ваша задача — показать падение.
Восемь учеников, рассаженных по кругу, принялись за работу. Сосредоточенное сопение, скрип карандашей и шуршание бумаги. Свет едва пробивался через стеклянный купол. Никитин напоминал нам теорию и бросал мячик вниз с куба. Он по очереди подходил к каждому и делал замечания: изящно водил рукой, пальцем указывал на мелкие неточности. В камуфляжных штанах, берцах, коротко остриженный, голубоглазый — на него засматривались девочки из группы и в академии. Я называла его «отрешенным принцем». Мы ничего о нем не знали, хоть он и преподавал в художке который год.
— Опять самодеятельность?! — спросил он у меня из-за плеча, и от неожиданности я черкнула на рисунке жирную линию. Поспешно растерла ее пальцем. — Нина, мы это уже обсуждали. На занятиях мы делаем в точности то, что говорит преподаватель.
Я взяла резинку и начала стирать выглядывающую из-за куба морду шастазавра, но Никитин остановил меня:
— Оставь как есть. Дорабатывай вот здесь. — Он указал на правый бок мяча. — И еще вот. — Он ткнул пальцем в другое место. — Свет куда пропал?
Я молча кивнула. Он минуту постоял у меня за спиной и неслышно перешел к следующему ученику.
Вечером мы с близнецами отправились в кино. В «Художественном» шла «Красавица и чудовище». Домой на Виленский вернулись к одиннадцати.
Перекинулась с папой парой слов о том, как прошел день. Душ.
Уже перед сном, втыкая штепсель зарядки в телефон, я увидела эсэмэс, посланное через интернет-сервис. Сначала шло предупреждение, что эсэмэс отправлено через интернет и может оказаться мошенничеством. Дальше в кавычках — короткое сообщение, от которого мое сердце остановилось: «дорогая я здесь удали это сообщение».
Я часто думала, что бы с нами было, если бы она не исчезла. Наверное, она по-прежнему ходила бы в свой НИИ и писала диссертацию — она писала ее всегда, сколько себя помню, во всяком случае, родители говорили о диссертации каждый день.
— Мой муж может позволить себе жену, которая занимается наукой, — говорила мама по поводу и без. Этой шутке всегда смеялись.
— Ее интересуют только пробирки! — гремела бабушка, если мамы не было дома. Но при маме она была очень милой. Как и все остальные.
Наверное, она дописала бы и защитила кандидатскую и продолжала исследовать свои штаммы — в белом халате, перчатках и прозрачной маске. Папа спал бы до обеда, потом уходил на работу, а ночами играл в игры на компьютере в их комнате. Я бы продолжала ходить на ушу и плавание. Наверное, мама заставляла бы меня ходить на дополнительные уроки английского, хотя я и в одиннадцать лет прилично на нем говорила.
Еще мама отправила бы меня в школу с углубленным изучением химии и биологии. Она всегда говорила, что хотела бы, чтобы у ее детей, то есть у меня, было понимание причинно-следственных связей и закономерностей этого мира. Но я пошла в физико-математический лицей, потому что туда пошли близнецы — мои единственные друзья.
А вечерами мы собирались бы на ужин, а может, завели бы кошку, или даже собаку, или второго ребенка, хоть мама и говорила всегда, что второго она не вынесет.
«Дорогая» — так она меня называла.
— Дорогая, вымой посуду, — просила она, не отрываясь от учебника, в котором делала заметки.
— Дорогая, приберись в комнате, — говорила она, входя в мою спальню и отбрасывая с дороги носки и игрушки.
— Дорогая, брось заниматься ерундой и почитай, — сердилась она и отнимала у меня планшет.
«Дорогая» был американизм, который прочно ко мне прилепился. «Дорогая» — так меня стали поддразнивать близнецы и папа.
«дорогая я здесь». Написанное точно так, как писала она, — без заглавных букв и знаков препинания. Я всю ночь пролежала с открытыми глазами и заснула, когда за окном посветлело и по Виленскому проехали первые машины.
Утром проснулась от стука в дверь и папиного бодрого:
— Доброе утро!
Папа кормил меня завтраком и несмешно шутил. «удали это сообщение». Глядя на него, на хмурое утро за окном, я решила, что ничего не скажу ему о сообщении. По крайней мере до тех пор, пока сама не узнаю больше.
— Папа, кто сейчас занимается маминой пропажей? — спросила я невпопад, прервав очередную несмешную историю.
