– Он мне не отвратителен. В Доне Жуане[49]есть неповторимое обаяние. Просто это обаяние подарили ему вы с Лоренцо: он вложил в уста красивые слова, вы окрылили божественной музыкой. А если отбросить все это… – я осторожно ставлю бокал на стол. – Знаете, не хотел бы, чтобы подобный человек – сильный, страстный, но безнадежно непостоянный и не знающий ничего святого, – встретился, к примеру, кому-то из моих дочерей. Более того. – Видимо, что-то меняется в моем тоне, потому что на секунду глаза Моцарта расширяются. – Я без колебаний убил бы мерзавца за подобное. Впрочем, – я смягчаю интонацию: – мы говорим лишь о том, что грех, как бы его ни романтизировало искусство, остается грехом. И думаю…
– Я понимаю, – быстро отзывается он с улыбкой и поправляет светлую прядь, упавшую на лоб. – Вы правы. Обидь такой человек кого-то из ваших девочек, я сам…
Он с небывалым пылом стучит по столу кулаком, звук дробится звоном бутылки. Я двигаю ее подальше от края.
– Выпьем еще?
– Да, пожалуй. Все-таки это…
Я подтверждаю кивком:
– Marzemino. То самое вино, которое так нравилось вашему герою. А вам?..
– О, Сальери, мне нравится все, что пьется в славной компании. Неужели за время нашей разлуки вы забыли об этом? Тогда я вернулся вовремя.
Вино льется в бокалы; Вольфганг наблюдает за этим. Я невольно подмечаю: у него вид человека, который долго не спал. Он осунулся, под глазами тени. Зато сами глаза удивительно сверкают оживлением, губы то и дело подрагивают в улыбке. Кажется, он счастлив. Прага, где создавался „Дон Жуан“, действительно вернула его к жизни. Давящая тень отца отступила, сменившись тенью Командора. Тень столь же мрачна, несет в себе пустоту и холод. Но дерзкий герой ведь посмел даже пригласить эту статую на ужин…
Чтобы повеселить моего друга еще немного, я начинаю вполголоса напевать ту самую арию-список Лепорелло из первого действия, которую публика сочла чуть ли не апогеем фривольности.[50]и Моцарт действительно хохочет.
– У вас умопомрачительно серьезный вид… Лоренцо не поверил бы своим ушам!
Он подхватывает арию сквозь смех, иногда ахая и прижимая к груди руку за Донну Эльвиру. Вечер летит дальше…»
[Лоррейн]Лавиния Лексон слушала нас молча; ее лицо оставалось каменным. Она лишь курила, гася сигареты в пепельнице, одну за одной. Дыма в комнате было много; чуткий Нельсон перебрался к приоткрытому окну. Хозяйка клуба же наоборот, вернулась за стол, а я заняла место между ними – в кресле с высокой спинкой. Когда мы замолчали, женщина прикрыла глаза.
– Бедная Джорджетт. Если бы я могла подумать…
– Так вы отдадите нам ее личное дело?
– Теперь, пожалуй, отдала бы, но… – она сделала паузу, – люди моего покровителя забрали его.
– Такое раньше случалось?
