Иди на мой голос полностью

– Вы побледнели, мистер Сальваторе. – Голос графини I. заставил поднять глаза. – Может, вам выйти на воздух?

Качая головой, я убрал две тетради и придвинул к себе стопку газет. Я не мог думать о том, что прочел. Не сейчас.

– Все в порядке.

Мне сразу бросилась в глаза статистика смертей. По данным медиков, за зиму 1791-1792 годов, за один только декабрь, от ревматической лихорадки умерли сотни человек. Глядя невидящими глазами на огромные цифры, я спросил графиню:

– А вы верите, что Моцарта убили?

Она сняла пенсне, задумчиво потерла переносицу, снова надела.

– Вряд ли. Хотя некоторые падки на такие легенды. Настолько, что…

– Сами убивают из-за этого?

– Помилуйте. – Она рассмеялась. – Я хотела сказать: «записывают себя в непризнанные гении» и выдумывают себе завистников. Но то, что предположили вы, пожалуй, тоже возможно. А еще, как говорится, в каждой шутке есть доля правды. Моцарт умер молодым даже для того времени. Его могли отравить. Но могли не отравить. Он даже мог сам отравиться. Ведь боль преследовала его с детства, кажется, что-то, связанное с печенью…

– Почками.

– И он был, насколько я помню, чувствительным, впечатлительным человеком…

– Но не слабым. Он никогда не сдавался.

– Такая боль оставляет след даже после смерти. Наверное, поэтому все до сих пор спорят о том, как его не стало. Настоящая боль, даже чужая, которую просто наблюдаешь со стороны, не забывается. Никогда.

Она вновь уткнулась в карту, а я вернулся к прессе. Сальери преследовали смерти: вслед за Моцартом дочь, сын, жена. Светлым пятном на этом фоне казались лишь упоминания о крепнущей дружбе Сальери и молодого Бетховена – его верного ученика. Потом интересующие меня имена стали вовсе пропадать, погребенные под войнами с Наполеоном. После 1815 года статей тоже было мало. Прочтя наконец опус 1825 года о том, что «отягощенный таинственными грехами» композитор чуть не перерезал себе горло и доживает дни в сумасшедшем доме, а затем найдя и некролог, я через стол подал последние газеты графине. Она кивнула и в ответ придвинула ко мне генеалогические деревья.

В родословной Сальери в «нашем» поколении не рождалось женщин, или же данные отсутствовали. Я перерисовал пару веток и взял лист, отображавший генеалогию Моцарта. Здесь я, кажется, нашел что-то. Древо обрывалось на человеке со странным именем Энгельберт. Таким же, кстати, было второе имя Алоиса, единственного сына Сальери. Но… я слышал его где-то еще.

– Я закончил.

– Что-то ценное? – Она отложила пару газет в сторону.

– Трудно сказать, – уклончиво отозвался я, глядя в окно; уже начинало темнеть. – Вы живете в гостинице? Я могу проводить вас.

Графиня благодарно улыбнулась.

– Не нужно. Я уезжаю сегодня же, вечерним поездом.

– Значит, мы едем вместе, поскольку вечерний поезд один.

– Подождете меня? Мне осталось немного.

– Конечно. Так что там ваш жених?

– Жених?..

– Ну, вашей внучки.

– А! Как я и говорила. – Она рассмеялась. – Не родня. Даже обидно.

Эгельманн метался по кабинету. Мы – понуро, как провинившийся взвод, разве что не навытяжку, – стояли поодаль.

– В 117 по Амери-стрит был взрыв. Живых нет, здание в руинах. Погибло два случайных прохожих и два полицейских, которых я по вашей, мистер Нельсон, просьбе отправил охранять Лавинию Лексон.

– А улики?

– Все уничтожено, – отрезал шеф Скотланд-Ярда. – Она заметает следы. Может, решила оставить нас в покое?

– Мечтайте. – Я не удержался от сарказма. – Скорее план вступает в завершающую стадию.

– План? – Эгельманн поднял брови. – Завершающая стадия? Мне казалось, речь шла о сумасшедшей, любящей убивать высоколобых одаренных болванов?

– А мне кажется, – я постарался возразить достаточно спокойно, – что речь о диверсии. Она отвлекла нас всякой ерундой, а в это время…

Смуглое лицо Эгельманна потемнело. Он сделал то, чего не делал никогда раньше, – обратился ко мне по имени:

– Герберт. Вы думаете, у нее теперь есть флот?

– А вам проще верить, что в городе есть еще кто-то с кораблями из железа? Не легче ли бороться с одним злом, а не с двумя?

– Я не могу быть уверен. Но когда мои люди обыщут город…

Дверь распахнулась, и молодой констебль, войдя, зашептал что-то Эгельманну на ухо. Я с интересом понаблюдал, как лицо шефа полиции постепенно светлеет. Вскоре он оживленно сказал:

– Шлите гондолу. В Кале, на станцию прибытия. И сопровождение. Двоих хватит.

Когда дверь захлопнулась, он развернулся к нам и продолжил, как ни в чем не бывало:

– Военный министр и премьер-министр уже знают о кораблях. Будут подтягивать части в ближайшее время, в течение двух дней. Вы же помните, что генеральное заседание Правительства в пятницу? Понимаете, чем все чревато?

Покивав, мы напряженно замолчали.

– А где Дин? – Лоррейн посмотрела на часы и нарушила тишину.

– А вы что, будете ждать его? – тут же ощерился Эгельманн.

– А вам бы этого не хотелось? – вмешался я. – Нам нужно знать, что рассказал…