Над стойкой, по-прежнему, стоят мини-холодильники, наполненные полуфабрикатами. Проверяю перечень температур, его необходимо дополнить на случай проверки из санэпидемстанции, и я действительно делаю это, ввожу цифры с потолка, лишь бы они были, проверяю даже наличие жира под карнизом, скребу пальцем, бороться с ним не имеет смысла: он мгновенно возвращается.
Возле решетки гриля ровнехонько лежат щипцы, лопатки и щетка.
Теперь я добираюсь до своих ножей, подвешенных на магнитной планке. Имеется нож для устриц, для сыров, для снятия филе, для пленок и сухожилий, наконец, мой любимый удлиненный и слегка выработанный нож шеф-повара, первая вещь, на которую я по-настоящему экономил, с крепкой деревянной рукояткой и широким лезвием.
Этот нож режет мясо практически без усилий, собственно говоря, оно само раскрывается краснотой под его деликатным нажимом, лезвие вскрывает плотные структуры волокон и бабье лето жира, оно сонно пружинит, словно кот, катающийся на солнце, настоящие ножи предназначены именно для этого, они муштруют мясо, заставляют его быть послушным.
Прячу его в отсеке специальной сумки для ножей, которую держу в шкафчике.
Сумку не защелкиваю только перевешиваю через плечо, пусть болтается у бедра.
Тренируюсь вынимать нож так долго, что делаю это одним быстрым движением.
В "Фернандо" у нас шесть небольших холодильников, размещенных на полках, и огромный морозильник для мяса. Открываю его и опорожняю. Замороженные антрекоты, языки, вырезки и ростбифы стучат о пол, обсыпая его крошками ледяной пыли, кто-то мог бы подумать, что Рождество пришло раньше срока.
Занимаю их место, задвигаю крышку и вот так залегаю в морозе, который прямо болит, я не вижу даже собственных пальцев, сплетаю их на груди, дышу глубоко, я близок ко сну и смерти, чем когда-либо ранее, и знаю, что если протяну руку рядом, то встречу ладонь мамы.
Еду на Каменную Гору, Гдыня пустая и мокрая от дождя, проезжаю мимо неплотных облаков тумана, мимо проезжают машины-свиноматки и машины-подсвинки, домики на две семьи, где ни у кого не рушится жизнь, тихие и безопасные школы, трясущиеся туи.
Во входной двери виллы расхуярены все шесть замков, мамина крепость быстро пала.
Одежда вытащена из шкафов, выломана стенка убежища, где, в случае чего, я должен был спрятаться. На полу в спальне валяются книжки, пол на кухне весь в кастрюлях и столовых приборах, даже кофе, соль, сахар и приправы высыпаны из баночек.
Нахожу скрученные доллары, извлеченные из двери, золотые слитки и кольца валяются среди разбитых плиток в ванне; сукин сын презрел этим, он искал что-то другое.
Бумаги из письменного стола исчезли. Нет собранных мамой фотографий, вырезок из газет, уцелело только то, что было со мной.
Провожу обход жилища, брожу в вещах. Входную дверь запираю на засов, она одна осталась целая. Собираю кофе с пола, просеваю его через ситечко, чтобы в нем не было стекла, и завариваю в кофеварке.
Сажусь за столом, подключаю мобилку на зарядку, уверенный, что та сейчас зазвонит. Открываю компьютер. Я должен закончить историю моей мамы, рассказ Хелены, а так же свой собственный. После первого же глотка меня тянет на рвоту. Иду в сортир и блюю, словно после плодово-выгодного, обрызгивая золото.
Промываю рот, обмываю лицо и присматриваюсь к своему отражению в зеркале.
Я похудел, и это мало еще сказано.
Понимание приходит неожиданно, с раздавливающей все и вся уверенностью.
Я уже знаю, откуда мне знакомы глаза человека, который пришел в "Фернандо", похитил у меня сына, побил и наверняка убил мать, ведь я видел их постоянно, даже о том не зная, да, мы не похожие, но глаза у нас практически идентичные, унаследованные от отца.
Они ничем не отличаются, мои глаза и глаза моего брата Юрия.
Телефон звонит скорее, чем я предполагал; скорее всего, у Юрчика очень короткий запал, совершенно как у меня.
Сейчас почти что три часа ночи, я сижу за письменным столом, рядом лежат пустые, вырванные ящики, я пью холодный кофе и курю оставшиеся от мамы сигареты, за окном ветер тормошит крону каштана.
С вибрирующей мобилкой в руке приседаю перед стеклянным баром, в нем запыленные бутылки вина и несколько уже вскрытых бутылок: кофейный и яичный ликер, ореховая настойка, коньяки и бренди, за ними скотч, еще с бандеролью.
Принимаю звонок, разыскивая стакан, который был бы целый и не разбитый.
Юрий пользуется твердым, простым английским языком, все звучит немного похоже на речевой транслятор, пропущенный через старые динамики. Я слушаю о том, чего он хочет, что я должен сделать. Перебиваю его и говорю очень просто:
- Привет, брат.
У мужика отняло речь.
В этой недолгой, приятной тишине выпиваю стакан, даже чувствую тонкий привкус земли и разогретого торфа, что совершенно теряется в столкновении с величественным залпом прекрасного спиртного, я заливаю себе горло этим питательным теплом и слушаю, как Юрий пробует восстановить над собой контроль.
Он повторяет свои требования, но уже не с такой уверенностью.
