Зорро утверждал, что они оба исключительны, а мать победит любого врага и преодолеет всяческие помехи. Мама же, ради начала, решила ему помочь и спросила отца, не мог бы тот его спасти. Да, Зорро – это псих, но безвредный, пускай от него отстанут, направят ту "победу" в другую сторону, ведь этот тип не имеет с ней самой ничего общего.
Отец, всемогущий разрушитель стен, сообщил маме, что можно не беспокоиться, дело устроено, психа простили.
Мать поблагодарила и, полуживая, поплелась на экзамен.
Перед входом, на улице Ожешко, ожидал Вацек, в новехонькой "сиренке", окруженный студенточками. С мамой никто не заговорил. Из кабинета, время от времени, доносился отзвук брошенных зачеток. Здание покидали студенты с багровыми ушами и опущенными на квинту такими же носами. Ужас, совершенно естественный перед расстрелом.
Клара как-то рассказывала, что у нее тоже имелся один подобный уебок на ее социологии. Студентки от страха сознание теряли. Мне это непонятно; лично я бы, скорее, трахнул такого зачеткой просто по роже.
Но перед входом страх маму покинул. Что должно быть, того не миновать, подумала она.
Увидав ее, Шолль поднялся из-за стола и застыл, немного похожий на схваченного в силки ястреба-перепелятника, после чего свалился снова на стул. Спросил про развитие органа жевания после родов и про шлифовку зубов под мост; мать начала отвечать, а он прервал ее после пары предложений. Пальцем указал на зачетку.
Он вписал оценку и осторожно толкнул зачетку к маме. Она получила пятерку. Экзамен продолжался буквально пару минут; Шолль не сказал ни слова, а старик дома получил тряпкой по лицу.
Тряпка была мокрой, да еще и свернутой; охотно прибавлю, что старик защищался локтями, что мало чего дало. Мама била его изо всех сил, ведь она сдала бы экзамен и сама, без чьей-либо помощи.
Старая фотография: бабушка стоит на платформе чертова колеса в платье с зашитыми карманами, ногу поднимает высоко, на пальце покачивается башмачок. Ветер лохматит ее волосы, бабушка смеется, словно молодая девушка.
Чистейшая радость, свободная от страха перед неведомым будущим.
- Жалко, что я не знала ее такой, - говорит мама.
Та бабушка, которую мы оба знали, готовила обеды, молола кофе и пересыпала в банку, чтобы дедушка имел с утра свежий и не злился. Чаще всего ее видели с метлой, с тряпкой и с палкой, чтобы сбивать паутину. Колени у нее почернели от мытья полов и от натирания их пастой.
Я помню старушку с широким лицом и пальцами боксера.
- Я боялась, что у меня тоже будут такие же ладони, что я кончу, как она, - рассказывает мать, с явными претензиями к самой себе. Ладони у нее все такие же мелкие и узкие, даже странно, как она удержала пистолет.
После выезда мама посещала дедушку и бабушку где-то раз в неделю. То были короткие и малоприятные визиты. Мать проскальзывала через Пагед, будто вор. Разговоры с родителями шли трудно, топор, пускай и спрятанный, все так же висел в воздухе.
Например, как-то раз бабушка спросила, была ли мама на Пагеде во время их, дедушки и бабушки, отсутствия. Кто-то переколотил одежду в шкафу, напутал в стопках "Пшекруев" и "Пшияцюлек", а самое паршивое – пропала нитка жемчуга. Мать вспомнила Первое Мая. Она поклялась бабушке, что ничего не взяла. Та ответила недоверчивым взглядом и заметила, что у них, похоже, завелись духи.
Чтобы было еще интереснее, те же самые привидения посетили и Дом под Негром. Мать заставала бар открытым, обувь стоящей неровно. На полу в спальне появилось углубление, словно бы кто-то пытался передвинуть кровать. С этим она пришла к отцу. Тот заявил, что все это шутки сверхъестественных сил, только ему было не до смеха.
Бабуля все так же исчезала, иногда даже надолго. Никто не знал, куда она девается. В конце концов, дошло до скандала, когда дедушка столкнулся с соседом. Мужик как раз тащил кроликам в клетку мешок с сеном, он сбросил его со спины и заговорил:
- Что, сосед, не возвращается жонка по утрам и вечерам?
На это дедушка схватил урода за одежду и ебанул ним о стенку так, что даже стекла в окнах зазвенели. Мужик давился и болтал ногами в воздухе. Обувь свалилась на землю. Дед схватил ее и бросил в большую лужу перед домом. Сосед очень даже смешно выглядел, когда шел доставать, а это были элегантные туфли из свиной кожи, привезенные из самой Быдгощи.
Дед все предполагал какую-то тяжкую болезнь; он считал, что роман матери с русским открыл мешок с несчастьями; Бог проклял семью Крефтов и теперь насылает на них чуму; одумайся, дочка.
Матери вся эта болтовня была до одного места, но ей тоже хотелось знать, куда же ходит бабушка. Началось это в марте, а тут июнь заканчивался, вся весна прошла в этой тайне.
В конце концов, мать собралась и пошла через лес к общежитию. И чувствовала она себя просто фантастически, как какой-нибудь шпион, нормальный такой капитан Клосс с курносым носом и в платье в горошек.
