Сама она присела в режиссерской. Программа началась. Старик сидел, словно проглотил штык, так она рассказывает, вспоминает серый пульт с множеством цветных кнопок, четыре больших экрана и журналиста в коричневом галстуке, который все говорил и говорил.
Я все лучше понимаю, в чем тут дело, особенно сейчас, посреди ночи, когда я быстрее печатаю, чем думаю: я разговариваю с опухолью, мать – это только маска, которую надела опухоль, чтобы я ей поверил.
Прояви смелость, рак, сбрось чужую одежду и встань передо мной, поговорим, как мужчина с мужчиной, и, говоря откровенно, я ужасно жалею, что болезни нельзя прихуярить. Я пробиваю защиту серией прямых левой, потом бью боковым, таким хамским цепом, и все, три прекрасные секунды, рак валяется, излеченная, прекрасная мама становится на ринге, поднимает мою руку, танцуют прожектора, мигают вспышки, публика воет от счастья, так что дрожат стены спортивной арены, крики толпы сливаются в рычание: русская курва, русская курва. Ой, я ебу!
Мама боится. И ей есть чего бояться.
Просвечиваю маме голову, она хрустальная, походит на тот индейский череп, который так увлекает уфологов, только вот в самой средине живет розовая опухоль, слепая, с трусливым ртом. Она бредит, плетет свой рассказ, это Шехерезада, которая своими сказками борется за жизнь.
Напрасный труд, мой жестокий приятель, твой рассказ, раньше или позже, доберется до конца, даже если бы ты ввел в него оказавшегося вампиром Фиделя Кастро. Ты произнесешь последнее слово, а тогда тебя выковыряют, расчленят и бросят на пластиковый подносик, а ты будешь похож на собачий корм.
Поехали дальше, программа пошла.
Зачем я все это записываю?
Старик сидел, словно бы проглотил дрын, все время он курил, его ответы переводили на английский язык.
Он говорил, что никогда не предавал Россию, только Советский Союз, а это две различные вещи. В молодости он видел, как отца коллеги посадили в психушку без какой-либо причины, где тот сидит и до нынешнего дня. Потом советы развешивали венгров на фонарях. Все это вместе привело к тому, что в отце вскипела совесть, вот он и решил смыться на Запад.
Журналист записал ответ и спросил, а почему это папочка смылся аккурат в июле пятьдесят девятого года, не раньше и не позже? Непоколебимый, буквально монолитный отец ответил, что долго носил в себе это решение, пальнул краткую речь о драме жизни в разрыве и плавно перешел к политическим темам: он предостерегал остерегаться Хрущева, остерегаться двухстороннего разоружения, которое Хрущев предлагал, Советам нельзя верить, убеждал он, до недавнего времени сам один из них.
Разыскиваю это интервью в Сети. Нет! Интересно, почему?
Мать утверждает, что отец был хладнокровным, отвечал по делу, и позволил вывести себя из равновесия всего раз, когда прозвучал вопрос про его жену и сына. Думал ли он о них во время побега? Что грозит семье дезертира?
- Я думаю о них каждый день, - произнес он со стиснутым горлом. – Надеюсь, что однажды мы встретимся в свободной России. И именно за такую, свободную Россию я и стану сражаться здесь, в Соединенных Штатах.
Дома со времен бегства он ни разу не заикнулся про супругу и Юрия.
После этой передачи мать беспокоилась, что отец каким-то чудом вернется мыслями к прошлой семье, он же, в свою очередь, отличался добрым здравием и таскал Бурбона за уши. Когда программу показали по ящику, он нажрался скотчем и заявлял, что станет кинозвездой.
А ведь это было близко.
После передачи появились статьи в прессе, навскидку, около сотни. Мать утверждает, что об отце писали даже в "Нью-Йорк Таймс", жаль только, что я ничего этого не могу найти.
А еще он получил смертный приговор, заочно оглашенный в СССР.
После той телепередачи родителей пригласили в отель "Уиллард" на тусовку.
Мать радовалась, потому что тосковала по всяким раутам в Гдыне. В то время она чувствовала себя королевой жизни. Она рассчитывала, что все это вернется, и занялась поисками подходящего платья. И выискивала его долго. В конце концов, выбрала такое изумрудное в стиле "ампир", с горлышком и светлым бантом на груди; а ко всему этому еще и перчатки выше локтей. Обалдеть!
Старик, чтобы чем-то отличиться, с самого утра заправлялся скотчем.
Он заявил, что если осушить графинчик до полудня, то это делает полуденные часы мягкими в своей прелести, завел автомобиль и завез маму сначала к парикмахеру, а потом уже в ту гостиницу. Родительский "форд" по сравнению с "ягуарами" и "крайслерами" выглядел бедненько.
Тут до меня доходит, что я тоже езжу на "форде", и проходит какое-то время, прежде чем понимаю, что это ничего не означает что я не такой как отец, потому что почти что не пью.
Нужно будет когда-нибудь прочитать то, что я уже набил. Может, чего-нибудь и замечу?
А сейчас же мчусь вперед, времени не хватает.
В холле отеля стояли пальмы и голубые кресла, мраморные колонны подпирали украшенный потолок, а лампы с приглушенным светом свисали на медных цепях: давай, рак, бухти и дальше, все равно мы тебя зашибем.
