Они пели и хлопали в такт. Джон видел, как сестра Маккендлес ищет тамбурин. Поднявшись к кафедре, он извлек из ящика у основания три барабанчика. Один вручил сестре Маккендлес, которая поблагодарила его улыбкой, не нарушив отбиваемый ритм, а другой положил рядом с сестрой Прайс.
Джон смотрел на них и тоже пел – иначе его все равно заставили бы, однако старался не слышать слов, которые буквально выталкивал из своего горла. Он хотел бы и хлопать в такт тоже, но не мог двигать руками, они лежали, плотно сжатые, у него на коленях. Если не петь, прихожане что-то заподозрят, хотя сердце говорило: у него нет права петь или бурно радоваться.
Джон следил за Илайшей, этот молодой человек был «спасен», был «священник вовек по чину Мельхиседека»[7], ему была дана власть над смертью и адом. Господь воодушевил и обратил его и направил стопы его на сияющий путь. О чем думал Илайша, когда наступала ночь и он оставался один, когда никто не видел его, никто не учил мудрости – и звучал только трубный глас Бога? Были его мысли, постель, тело грязными? Какие он видел сны?
Открылась дверь, впустив внутрь холодный воздух. Джон обернулся и увидел отца, мать и тетку, входящих в церковь. Его поразило присутствие тети Флоренс: раньше она никогда не бывала в их церкви: ее словно призвали специально, чтобы она стала свидетельницей сегодняшнего кровопролития. Об этом свидетельствовал и сам ее вид: она шла с грозным спокойствием по проходу позади матери и лишь ненадолго преклонила колени для молитвы. Джон понял – это рука Господа привела тетку сюда, и сердце его пронзил холод. С ветром явился Он сегодня. Что несет им этот ветер?
Флоренс возвысила голос и громко запела единственный знакомый ей гимн, его еще пела мать:
Габриэл удивленно посмотрел на сестру, в его взгляде был триумф: наконец-то она смирилась. Но мысли Флоренс были с Богом. Почти сразу остальные верующие присоединились к ней. Зазвучало пианино.
Флоренс знала, что Габриэл торжествует: ведь не смирение привело ее сюда, а личное горе, гимн, который она пела, говорил о ее страдании, и это доставляло брату радость. Он всегда был таким. Никогда не менялся и не изменится. На мгновение в ней взыграла гордость, пошатнулась приведшая ее сюда решимость: если Габриэл избранник Божий, то лучше ей умереть и вечно гореть в аду, чем склоняться перед алтарем. Однако, усмирив гордыню, Флоренс поднялась и встала рядом с остальными на священном месте перед алтарем, продолжая петь:
Впервые за много лет стоя на коленях в этой церкви перед алтарем, Флоренс в очередной раз поняла, что этот гимн значил для матери, и обрела его новый смысл для себя. Слушая гимн в детстве, она всегда представляла женщину в черном, одиноко ждущую в туманной мгле посланца Иисуса, который провел бы ее сквозь бледное пламя. Теперь Флоренс снова видела эту женщину, еще более одинокую, и этой женщиной была она сама, не знавшая, куда ступить, и с трепетом ожидавшая, чтобы туман рассеялся и можно было спокойно двигаться дальше. Эта длинная дорога, ее жизнь, по которой Флоренс шла шестьдесят лет, полных горя и боли, привели ее наконец в место, где начался путь матери – место перед алтарем. Она стояла на краю реки, которую мать с ликованием преодолела. Протянет ли Господь длань Свою ей, Флоренс, захочет исцелить, спасти? Но когда Флоренс опустилась у алого алтарного покрывала с позолоченным крестом, она вдруг поняла, что забыла, как молиться.
