Мать и остальные женщины прикинулись, будто ничего не заметили, и стали слушать песню. Лишь Золотая Дойна бросила на девушку лукавый взгляд, и ее сочные алые губы дрогнули в тонкой улыбке. Однако и она не осмелилась нарушить словами очарование песни, которая доносилась с вершины холма и вместе с мягким вечерним сумраком, казалось, стелилась над садами и домами села.
Долго еще слушали женщины песню. Лишь когда Ашик стал спускаться с холма и голос его раздался из-за каменных заборов крайних домов, Рахман-беевица, словно пробудившись от сладкого сна, оправила свои поседелые волосы и сказала:
— Все в этой жизни устроится. Хекимы найдут лекарство от любой болезни, и мудрые люди помирят между собой все веры… Как птицы не умирают с голоду, так и человек не останется без куска хлеба, даже если исчезнут и последние крохи его прежнего богатства. Пускай враги повергают праведного в бездны земные, взор аллаха и там найдет его. Над одним лишь человек никогда не будет властен — над сердцем, когда оно пылает любовью… Что бы ни говорили ему, что бы ни советовали, не внемлет оно чужим словам — ведь само-то сердце не словами говорит, а песней…
Речь ее, кроткая и мудрая, пришлась по сердцу женщинам. Молча переглянулись они, и тихими улыбками озарились их грустные лица.
Сумерки окутали дворы и деревья. Из покореженного стержня фонтана еле-еле струится вода, а песня Ашика все приближается. В душах женщин такой покой, такая тишина, что им не хочется расходиться…
Но вот за плетнем кто-то закашлялся. Турчанки, встрепенувшись, как одна, повернулись в сторону дальней калитки.
— Опять по соседям шатаешься! — прокаркал сиплый голос Кара-Мехмеда. Задохнувшись кашлем, он протянул костлявую руку, схватился за плетень и затрясся еще сильнее.
Запахнув паранджи, женщины вскочили. Кара-Мехмедица торопливо засеменила к мужу. За нею, низко опустив голову, пошла Зюйле-ханум. Дойна прошествовала к своей калитке. Хозяйка, проводив гостей, зашлепала по высокой лестнице на галерею.
Айше, улучив удобную минуту, метнулась к забору и, припав к щели, стала высматривать Ашика, который медленно шел по улице и пел.
пел он, то и дело останавливаясь и бросая пылкие взгляды на забор Рахман-бея.
Над кровлями домов маячит одинокий минарет. В болгарской слободке стихли голоса людей и блеяние овец, лишь время от времени подает голос ботало. Чуть слышно струится вода из покореженного стержня старого фонтана.
Солнце закатывалось за гряду холмов, длинные тени легли на Золотой Рог и его берега, когда Селим Ходжа поднялся на нижнюю площадку минарета. На широких куполах близких и дальних мечетей, на устремляющихся ввысь минаретах играли отблески заката; длинная полоса Босфора сверкала, как расплавленная медь. Голоса муэдзинов разносились над Стамбулом. Селим Ходжа откашлялся и, опершись руками о парапет площадки, открыл было рот, чтобы присоединиться к ним, но посмотрел вниз, и слова застряли у него в горле… Улица перед мечетью была забита людьми. Мужчины — кто без фески, кто босиком, — надрывались, помогали волам тащить арбы по булыжникам крутой улицы; рядом толкались женщины в растерзанных паранджах, погоняя скотину и успокаивая детишек. Все они торопились и в спешке мешали друг другу выбраться из узкой улицы. Селим Ходжа обвел взглядом соседние улицы и переулки — повсюду, от самого моста, словно потревоженные муравьи в муравейнике, кишмя кишели беженцы. Покинув объятые пламенем пожаров дома, усеянные трупами сады и нивы, наспех побросав в телеги жалкий скарб, они очертя голову пустились в дорогу — и здоровые, и калеки, и слепые. Всем было ясно, что по сю сторону моря мусульманам не стало житья…
С беженцами брели аскеры разбитых таборов: там на носилках несли раненых, тут толпой погоняли верблюда, а он, высоко подняв маленькую голову на длинной шее, пристально смотрел на дальние холмы, словно надеялся увидеть за ними родные края.
Мешки под глазами старого ходжи увлажнились, в горле встал комок, он отвернулся и перевел взгляд на море. По медной глади Босфора тянулась вереница каиков, в каждом каике — гроб: мертвецы вслед за живыми спешили на тот берег… Усердно налегали на весла гребцы; один за другим подплывали павшие за веру к древнему кладбищу Искюдара, где смарагдовые тени кипарисов ложатся на надгробный мрамор и каждый вечер благочестивый мусульманин, совершив намаз, усаживается среди могил, чтобы на досуге поразмыслить о сладости вечной жизни. Такова последняя воля каждого правоверного: почивать в земле прадедов, осененной благодатью ислама, — ее не уродуют горы человеческих костей, не бороздят ядра.
Голоса муэдзинов заглохли в шири неба, на кромке сиреневых облаков таяли краски заката, слышался только неясный гомон голосов, витавший над толпами беженцев и аскеров.
Селим Ходжа, собрав все силы, воззвал:
— Аллах акбар!.. Нет бога, кроме бога…
