Вооружившись крепким молотком, Мамай отправился на поиски скульптурного наследия соцреализма. С утра до вечера он рыскал по городу и при каждом удобном случае наносил очередному истукану короткий верный удар. Удобные случаи создавались разными методами. Где-то чекист шел на подкуп, где-то на обман. В двух случаях пришлось изображать из себя политического маньяка. После этого Потап с отвращением вспоминал, с каким идиотским исступлением он дробил пролетарских вождей, изображая из себя слабоумного. Но даже эти унизительные выходки не приносили ощутимых результатов.
Пустоголовые бюсты трескались, как грецкие орехи. В кратчайшие сроки все подозреваемые были разоблачены. Шансы золотоносного вождя выскользнуть из лап кладоискателя приблизились к нулю.
Возвратившись из последнего крестового похода, бригадир нашел эфиопа вальяжно развалившимся на кровати. Подмастерье гадко ухмылялся и тихо гундосил блюз. Уши его пылали словно у невесты перед брачной ночью.
Не говоря ни слова, Потап взял студента двумя руками, перетащил на тахту и занял освободившееся место.
— Пота-ап! — заносчиво взвизгнул негр. — Так какая моя доля?
Не меняя позы, Потап строго посмотрел на зарвавшегося эфиопа.
— У тебя что, Гена, нервный стресс? Выпей валерьянки.
— Какая моя доля? — настаивал Тамасген.
— Боюсь, что с этого момента твоя доля будет горькой, — с угрозой произнес Потап.
— Если я покажу тебе, где клад, — дашь двадцать процентов?
— Если ты не перестанешь мне хамить…
— Я нашель бюст с золотом, — неожиданно заявил артельщик.
— Что ты такое мелешь, Феофилов сын? Какой там еще бюст! Я здесь камня на камне не оставил. Если в черте города и сохранились какие-либо монументы, то только те, что увековечили память о Юрие Гагарине и Чарльзе Дарвине. И при всем моем уважении в настоящее время они меня мало интересуют. К счастью, козякинские учреждения отличались однообразными привязанностями. Последнюю такую привязанность я нечаянно уронил пятьдесят минут назад. Как и все предыдущие, она оказалась пустой.
— А если нет? А если последний Ленин все-таки у меня?
— Ну-у… — уклончиво ответил Мамай. В него вдруг закралось сомнение. "А вдруг!" — подумал он и вслух сказал: — Если ты мне сейчас покажешь это чудо скульптурного искусства — получишь четвертую часть.
— Обещаешь?
— Слово.
Тамасген преобразился. Это был уже не нищий сирота — студент, это был полководец — победитель, демонстрирующий императору свои боевые трофеи. Предчувствуя минуты славы, полководец гордо выставил на стол великолепный сверкающий бюст. Потап наблюдал за его деяниями, лежа на диване и лениво зевая. На трофей он взглянул лишь одним глазом.
— Беру свое слово обратно, — быстро проговорил он, продолжая прерванный зевок, — можешь взять все.
— Как — все?
— Все сто процентов. Жалую тебе с барского плеча.
Подмастерье тупо уставился на бригадира, пытаясь вникнуть в суть происходящего.
— Я что-то не пойму, — опомнился наконец он. — Это — бьюст?
— Ну, бюст, — согласился Мамай.
— Ты его еще не биль?
— Ну, не бил.
— Так давай скорей разобьем.
— Посадят, — равнодушно сказал Потап, отворачиваясь к стене.
— Куда? — не понял эфиоп.
— В тюрьму.
— Как! А раньше…
— Так то ра-аньше. Раньше были Ленины. А сейчас, болван, перед тобой стоит небитый бюст Тараса Шевченко.
— Какого Шевченко? — опешил Тамасген.
— Тараса Григорьевича. Великого украинского писателя и кобзаря, слыхал?
Подмастерье недоверчиво покосился на скульптуру литератора.
— Так это не Ленин? — ужаснулся он.
— По-моему — нет.
— Может, его брат?
— По-моему — тоже нет.
— Но они же одинаковые!
— И вовсе не одинаковые.
— Он же лисый!
— Да мало ли лысых!
— А усы? — сдавленным голосом пискнул негр, теряя последнюю надежду.
— У этого усы длинные, казацкие, а у того стриженые, — спокойно разъяснял Потап, — и бородка имеется. Неужели не видно? Отнеси туда, где взял. Ну! Что же ты не несешь? А может, ты украл?
— Я его не краль, я его купиль.
— И много заплатил?
Тамасген, разбитый горем, молчал.
— Я спрашиваю — много заплатил?
— Много, — мрачно сообщил эфиоп. — Все.
— Ну и дурак. Теперь пойдешь в свою Африку пешком, с бюстом в руках, — развеселился бригадир. — Понесешь, так сказать, искусство в массы. Хотя я сомневаюсь, что твои соплеменники до конца оценят наше искусство. Есть подозрение, что они разукрасят кобзаря перьями и красками и сделают из него идола. А потом мы пришлем вам ноту протеста.
Пока Потап фантазировал, африканец обхватив голову руками, сокрушался:
— Что теперь делать? Что делать?
— Выход один, — посоветовал чекист. — Поезжай в агентство
Тамасген не торопился, очевидно начиная сомневаться в ценности своего приобретения. Он недобро осмотрел бюст литератора анфас и в профиль, после чего изрек:
