В нашем, почти буквальном, переводе это звучит так:
Угроза Бжезинского по отношению к России через Украину является очевидной. Но поиск ключевых слов в тексте разрушает сам текст. Мы пренебрегаем этим правилом. Выявление выраженной Бжезинским антироссийской угрозы, осуществляемое по ключевым словам в его монографии, не даёт нам никаких результатов. Наоборот, оно только укрепляет либеральную позицию. В итоге мы отдаем карты в руки оппонентов, признавая слабость своей информационной позиции перед теми, кто утверждает, что Бжезинский «ничего подобного не говорил». И он, действительно, ничего подобного не говорил, потому что он говорил это и только это. Но говорил он, используя перекодировку слов и понятий, свойственную для игры идолов языка. Когда мы имеем дело с идолами языка, то есть, с постмодерной сетью, одолеть её можно, только став самой сетью, что блестяще продемонстрировали американцы в кейсе штата Чьяпас. Вскрыть имплицитный и даже плохо скрываемый подтекст текста Бжезинского можно только путем постмодерной деконструкции – отказа от поиска ключевых слов в тексте, функционирование которых разрушает текст, в пользу его маргинальных качеств, являющихся ключом к действительно важному в тексте. При этом маргиналии следует воспринимать не как симптом – ложь, за которой скрывается правда, некий текст с подтекстом, – а как фантазм – правду, которая играет саму себя, постправду. Бжезинский не призывает уничтожить Россию в прямолинейных, грубых и непристойных выражениях. Бжезинский не особенно старается, изображая возвышенного гуманиста-русофила, скрывающего свои злодейские намерения. Он открыто и спокойно говорит об удалении России из современной геополитической повестки мира, но говорит об этом особенным способом. Он ничего не скрывает и ничего не говорит прямо, что обессиливает нас. Если бы он говорил прямо, мы могли бы эмпирически верифицировать цитату. Если бы он что-либо скрывал, мы могли бы использовать симптоматический психоанализ, сатиру, расследование, правдоискательство, иронию критики.
Но желание разоблачить Бжезинского в условиях, когда он сам ничего не скрывает, но и ничего не провозглашает, и одновременно наша ментальная неспособность к использованию деконструкции и фантазмического психоанализа приводят нас к тому, что мы пытаемся уличить фантазм во лжи, воспринять фантазм как симптом чего-то большего, чем заложенное в нём имманентно. В итоге мы пытаемся в фантазме, который является Символическим Реальным, постправдой, усилить само Реальное, выставить его в прямом свете, подобрать для него вымышленные слова, проговорить его, вскрыть ту правду, что осталась «висеть» на экстимном уровне. Русскому сознанию, безусловно, привычнее работать с прямыми верификациями фактов и нравственными разоблачениями, чем с играми идолов языка. В итоге в огромном количестве живых журналов и русских медиа появляются непроверенные цитаты, которые приписываются Бжезинскому:
