Это только в космополитизме и этницизме нет ничего естественного: космополитизм требует отказа от национальной идентичности и цивилизационных привязок, якобы для того, чтобы «мыслить глобально», по факту проповедуя манкуртство. А этницизм требует отказаться от мира ради патристики, по факту проповедуя неонацизм. При этом оба этих рыночных мироощущения, манкуртизм и неоанцизм, каждое в силу своей партикулярности, прекрасно сочетаются друг с другом. Манкуртизм в силу своей плюральной всеядности допускает и попускает неонацизм как одну из форм наслаждения. Неонацизм продает себя манкуртизму в качестве туристической диковинки, опираясь на искусственную память, возникшую на месте пустоты в результате зачистки манкуртизмом естественной исторической памяти. Россия «оступилась» в глазах глобального мира, потому что воплотила собой бездну Реального, онтологически подлинного, сакрального. Она – наполненная архетипами глубокая «пустота», которая «мешает» миру сшиться, выпирающий из сшивки вакуум, экзистенциальная «дыра», которую не залатать поддельными аргументами. Так становятся изгоями или героями.
Категорическое неприятие постмодернизмом и постструктурализмом бытия, провозглашение ими онтологических идей и принципов чуть ли не «фашистскими», полностью лишили самость право на голос. Бытие неотделимо от сущности, сущность – от самости, самость – от субъектности. Смерть субъекта, которую провозгласил постмодерн, грезя бесконечной свободой пустоты, – это, по сути, смерть самой свободы. Замышлявшийся как парадигма освобождения, постмодерн стал парадигмой закабаления. Замышлявшийся как способ избавить личность от структуры, постструктурализм стал гибелью личности под давлением еще более жесткой структуры. Маргинальность, превращённая в моду, стала гегемонией. Пограничье, ставшее брендом, обернулось рабством.
Абсурд происходящего легко объяснить логикой релятивизма и её неминуемыми тупиками. Когда Эмманюэль Левинас провозгласил время отличием[73], способом нарушения одержимой тотальности бытия, он еще не знал, что из критики Хайдеггера родится не вожделенная встреча с Другим, а фантазм, предполагающий абсолютную власть Иного над самостью. Дело в том, что в левинасизме всегда был Бог как незыблемый сакральный подтекст. Краеугольный камень священного единоначалия составлял основу иудейской философии диалога, а также православной соборности как мистической установки на единую сущность человечества. Без Бога, единство в котором и составляло суть подлинного экзистенциального общения, невозможно было себе представить истинный диалог. Недаром Людвиг Витгенштейн говорил, что то, о чём не следует говорить, о том следует молчать. Поэтому божественное и составляло священную тишину – светлую немоту, плавающую в паузах между репликами «Я» и «Ты».
Бог, сакральное, был непознаваемым содержанием исихастского молчания. Божественное заставляло библейское слово-Логос звучать выше слов, предполагая сияние смыслов в подтекстах, между строк, в несказанном, в умалчиваемом. Тишина как все звуки сразу одухотворяла все традиционные культуры: индийские практики йоги, даосские медитации, японский дзен. Тишина делала невозможным совершенный поэтический перевод, когда «дух» поэзии, «аура» произведения искусства, ускользал от номинаций, составляя вакуум в символической структуре и обуславливая блеск и нищету любого перевода. Мартин Бубер, Ганс Георг Гадамер, Герхарт Гауптман, Мартин Хайдеггер, Карл Густав Юнг, Хосе Ортега-и-Гассет, Жак Лакан, Ален Бадью, Карл Ясперс, Юлия Кристева искали истину именно вне знаков, за буквой, под буквой, выше буквы, осознавая всю величественную трагедию языка. То же самое – в художественной литературе. Чехов и Хемингуэй создают импрессионистическую прозу по модели айсберга, основная часть которого находится под водой, а Марина Цветаева смело ставит тире, на теле которого «держится» как поэт[74].
Да, каждый мыслил бытие по-разному. Негативная онтология Востока и западного психоанализа предполагала под ним пустыню Реального, пустоту, Ничто, отсутствие, нирвану, а метафизическая онтология обнаженного присутствия архетипа – сущностное, когда Ничто становится Всем и есть Всё, экзистенция, священное. Персонализм провозгласил бытие избытком человека, который есть одновременно нехватка: его слишком мало и слишком много для символизации, он выворачивается из сетей языка, из цепочки имён, его невозможно высчитать и маркировать, это – пустое место, о которое спотыкается язык, потому что ноль выражает себя через единицу, субъект как нулевая фонема воплощается в Другом. Но этот Другой не убивает субъекта, а служит тем целым колелктивной памяти в синтагме, частью которого становится нулевая сингулярная точка. Так было и есть в традиции, чья синтагма освящала единство микрокосмоса и макрокосмоса.
