Торжественная церемония длилась недолго, и по её окончании Карфангер и Кольбранд принялись досконально проверять каждое судно. Ничего при этом не оставлялось без внимания — ни вооружение, ни оснастка, ни рангоут. Кроме того, проверялось знание каждым членом экипажа своих обязанностей согласно судовой роли. В этот раз вместе с моряками в плавание отправлялись и солдаты: по сто тридцать на «Солнце» и «Святом Бернхарде» и по десять на каждом из «купцов». Карфангер дотошно расспрашивал, приходилось ли им уже бывать в море, как они собираются сражаться с пиратами или каперами в абордажной схватке, сумеют ли пустить в ход свои мушкеты в ближнем бою и многое другое. Итог этих расспросов показался ему столь неудовлетворительным, что он приказал офицерам и унтер-офицрам во время плавания ежедневно проводить с солдатами учения и упражнять их в приобретении необходимых боевых навыков. В противном Случае отправка такого количества солдат на кораблях теряла всякий смысл.
Последним проверяли «Дельфин». Карфангер не случайно отправлял свой корабль в составе каравана. Он рассчитывал таким образом продемонстрировать свое доверие к этому предприятию. Тем не менее и экипаж «Дельфина» не избежал дотошной проверки — да, пожалуй, ещё более строгой.
Пожелав Яну Янсену семь футов под килем и благополучного возвращения в родной порт, Карфангер обернулся к Рихарду Шредеру и, как бы между прочим, вполголоса проговорил:
— Жаль, что ваш брат не принял моего предложения, тогда в этом караване было бы десять кораблей.
Затем уполномоченные адмиралтейства собрались на борту «Святого Бернхарда» для заключительного краткого совещания с Алертом Гротом и Матиасом Дреером.
— Счастливого пути, дядя, — пожелал Карфангер, пожимая руку Алерту Гроту, — постарайтесь показать всем, что с Гамбургом шутки плохи.
Адмиралтейская яхта отвалила от «Святого Бернхарда». С неё было хорошо видно, как одевались парусами мачты кораблей под алыми, с белой крепостью посередине, флагами. Батареи «Солнца» и «Святого Бернхарда» дали по семь залпов прощального салюта. Адмиралтейская яхта вновь ответила пятью.
Клубы порохового дыма стлались над Эльбой, и ветер медленно уносил их к берегу. Карфангер стоял на палубе яхты и, не отрываясь, глядел вселед уходившему каравану. За его спиной раддался голос Клауса Кольбранда:
— Ну, друг мой, удовлетворены ли вы?
— Отчасти, — отвечал Карфангер. — Я по-прежнему полагаю, что гораздо лучше было бы иметь несколько тяжелых фрегатов, принадлежащих городу.
Недели тянулись одна за другой, но тщетно ждал Михель Шредер возвращения адмирала де Рюйтера из Архангельска. Целыми днями он пропадал в мидделбургском порту, расспрашивая капитанов всех швартовавшихся судов, но никто из них не встречал голландского адмирала ни в открытом море, ни в других портах.
Как-то вечером, после очередного дня бесплодного ожидания, он вернулся в свою комнатушку, которую снимал у хозяина трактира. На столе белело недавно полученное письмо от брата. «Может быть, стоило все-таки принять предложение Карфангера, — подумалось Шредеру, — и пойти на „Мерсвине“ в Испанию и Португалию?»
Он подул на озябшие руки. Комнатушка не отапливалась, а в щелях оконных рам свистел колючий ноябрьский ветер.
Холод и нетерпение погнали Михеля Шредера вниз, в пивную. Там, как всегда, было полно капитанов и штурманов, боцманов и матросов, повидавших на своем веку наверное все моря и океаны. Каких только историй тут не рассказывалось! При этом никому из слушателей и в голову не приходило выяснять, что в них правда, а что вымысел.
Сегодня в пивной царило поистине безудержное веселье, её стены сотрясались от гомерического хохота. Михель Шредер спросил хозяина о причине. Тот с трудом справился с очередным приступом смеха и, вытирая катившиеся из маленьких глаз по мясистым щекам слезы, проговорил с трудом:
— А ты спроси вон у того, он там был, и сам все расскажет.
Человек, на которого указывал трактирщик, по всему видать отличался весьма веселым нравом. Казалось, что он не прочь ещё раз рассказать смешную историю и что он сам при этом будет забавляться не менее остальных. Одним глотком осушив свой стакан джина, рассказчик повернулся в сторону Михеля Шредера.