— О, Боги! — только и сказал Богомил, вдруг оттесненный к стене хлынувшим к распахнутой настежь двери людским потоком. Детский крик и плач, и жалобные стенания усилились, а скоро сделались непереносимы для сердобольного сердца волхва, и он хотел бы закрыть ладонями уши, чтобы не слышать, но сущее в нем, соединенное с пространством синего неба и временем, которое есть начало всему и завершение, не позволили ему поступить так, и он сам, и те, кто был с ним, а также трое служителей иудейского Бога взялись вывести детей из храма. Им было трудно и страшно, теперь уже и потолок кое-где обвалился, к счастью, никто не пострадал, а толстые, из красного кирпича, стены ходили ходуном. Храм рассыпался, точно был построен на песке, когда они вывели из него детей.
Меж тем рати россов миновали каменный мост и подошли к Белой Башне и стали готовиться к ее штурму, и тут кто-то из дружинников наткнулся на мертвого воина в золоченых доспехах со строгим и правильным лицом, не омраченным смертной мукой. Что-то в облике старого воина заставило ратников, не мешкая, доложить о нем Великому князю. Святослав не встречался с Песахом, но сразу решил, что это он… Только непонятно было, отчего тело его врага не подняли с темных острогрудых каменьев и не перенесли в Белую Башню? Неясно было, и отчего царь иудеев принял смерть, на его теле ратники не нашли ни одной разящей раны, которую можно было бы получить в открытом бою. Впрочем, скоро все прояснилось. Прежде наглухо закрытые тяжелые дубовые ворота Белой Башни распахнулись, и оттуда выехали три всадника. Россы в тот же миг окружили их, велели им сойти с коней и подвели, изъяв у них сабли, к Великому князю, пребывающему теперь в нелегком раздумьи, отчего в лице у него обозначилась некая хмурость, про которую знали только в ближнем его окружении и, если вдруг замечали ее, хотя бы и едва обозначенную в строгих чертах лица, то и старались в такие поры быть от него подальше.
— Вы кто будете? — едва глянув на подведенных к нему иноплеменников, холодно спросил Святослав.
— Я везирь, — отвечал некто смуглолицый, в синем кафтане, обтянутом панцирной сеткой, и в красных сапогах. — А это мои беки… Мы приветствуем тебя, о всевеликий каган Руси, и отныне подчиняемся только твоей всемогущей воле!
— А что вам еще остается? — усмехнулся Святослав. Но, может, это была и не усмешка, что-то другое, жесткое и неприемлющее неправды, спросил холодно: — Что случилось с иудейским царем и отчего он, подобно издохшей собаке, валяется посреди каменьев?
— Так получилось, — охотно отвечал везирь. — Хотели мы, о, Великий, выдать его тебе головой, да он оказался проворнее нас, прыгнул вниз со стены и разбился.
— Значит, и ты, везирь, много лет прослуживший своему Господину, в конце концов, предал его? А знаешь ли ты, как россы поступают с такими людьми?
Ахмад побледнел.
— Вижу, знаешь. Ну, что ж, не нам отходить от обычаев дедичей. Пусть будет так, как начертано в Книге судеб.
Великий унязь кликнул Атанаса, тот подошел и отвел в сторону везиря, чуть погодя раздался слабый, едва обозначенный в воздухе удушливо слабый вскрик, а потом все стихло.
— Поднявший руку на своего Господина достоин смерти, — негромко, но так, что его услышали и в задних рядах, сказал Святослав и отъехал, перед тем наказав Мирославу предать земле царя иудеев.
