– Может быть, может быть, но ты посмотри на белоснежную черемуху! Лишившись родника – единственного источника разумной энергии, она может исчезнуть как удивительный сон, – сквозь зубы бормотал Иван, с трудом удерживая карабин, который все время сползал с плеча и казался теперь неподъемным.
– Идем, идем поскорее. – подбадривал «Айвазовский» влюбленных, все время подтягивая лошадей и помогая обессиленным людям обходить прибрежные валуны. – Вам передохнуть надо в первую очередь, а потом видно будет, в какую сторону линять.
– Только на планету Одиссея! – вдруг выкрикнула Вера и неожиданно упала на колени. – Прости, прости, солнышко, за все мои необдуманные грехи! За то, что слишком рано я поддалась мерзким соблазнам, за клевой жизнью потащилась. За бегство из родного дома прости. За то, что не слушалась мать, отца! Но жить на этой разворованной бездушной Земле я все равно не хочу и не буду. Помоги мне бросить ее! Помоги, Христа ради!
«Айвазовский», остановив лошадей, растерянно смотрел на Веру и, слыша ее надрывный голос, думал о том, что мир тесен и он, таежник, не одинок в своем наболевшем желании покинуть одуревшую планету.
И еще он никак не мог понять, почему в таком огромном головокружительном пространстве космоса есть определенный порядок и нерушимые вековые законы, благодаря которым не гаснет Солнце и Луна вот уже миллиарды лет вращается вокруг Земли и ни разу не упала на нее. «А на Земле, – размышлял он, – никогда, вероятно, порядка не было и не будет. И законы людей, как плохие стихи, никогда не будут произносить вслух, и распевать на улицах. Они останутся только на бумаге».
– Федя, доберемся до дома, сразу читай письмо, – оборвал его мысли Иван. – Надо все запасы пороха и свинца собирать в одно место. В любом случае оставаться в брусничном суземье нельзя.
– Будет сделано, Ваня, – согласился с ним «Айвазовский», подгоняя лошадей и чувствуя в душе какое-то ощутимое грустное волнение. Он так же, как Иван Кузнецов, понимал, что с брусничного суземья пора съезжать… Но куда?!
Огромное непроходимое северное болото, заросшее можжевельником и низкорослой сосной, дышало полуденным раскаленным солнцем. И казалось, его бескрайние почи и низменные наволоки, набухшие весенней влагой, находились под головокружительным гипнозом горящего в небе светила, и от его поведения зависела теперь их жизнь.
Второй бобровый завал был намного короче первого, но глубже и трудней для перехода. Он, скорей, походил на многочисленные пороги, которых на реке Чага встречалось предостаточно. В этом месте русло лесной реки, словно наткнувшись на высокий утес, обросший рудовыми соснами, резко меняло направление, и река текла на восток. Увидев утес, Иван заметно повеселел и, не жалея оставшихся сил, ускорил движение.
– Верушка! Наконец-то мы дома! – почти простонал он, перейдя бобровый завал, и повалился на огромный валун, похожий на пологий холм. – Федя! – окликнул он приятеля. – Разгружай лошадей да поскорее баню топи… Письмо потом читать придется. Где собаки, «Айвазовский»?
– Собаки все на цепи. в сарае спят..
– Отцепи их. Пусть привыкают к самостоятельности. А меня с Верой не трогай пока. – Иван с улыбкой глянул на Веру, которая с трудом стояла на ногах, и, позвав ее, попросил сесть рядом.
– Вот мы и пришли, – тихо сказал он, положив карабин на валун. – Верушка, ненаглядная моя невестушка, оглядись вокруг… Ты где-нибудь видела такую красоту?
– Нет, Ваня. – так же тихо ответила Вера.
– И я не видел, хотя исколесил полсвета.
С высоты прибрежного утеса заболоченная тайга казалась творением, от которого трудно было оторвать глаза. С восточной стороны возвышенного берега открывались, казалось, неизмеримые по своему размаху и какой-то блаженной неге бескрайные клюквенные урочища. И над ними творилось такое, от чего захватывало дух и завораживало неистовым движением стремительности, буйства. Глядя в ту сторону, можно было наблюдать, как тысячи летящих с юга гусей буквально ныряли в клюквенные лывы и ряски и, оглушая криком болота, опять поднимались в небо. Но, только приглядевшись, можно было понять, что в этом удивительном движении не было хаоса и бессмыслицы. Потому как одни стаи гусей, наевшись клюквы, взмывали в поднебесье, и тут же на смену им ныряли в клюкву другие стаи птиц.
«Какая гармония последовательности», – подумал Иван.
– Неужели человек нарушит и эту удивительную красоту, – вдруг прошептал он и взял Веру за руку. – Только ради нашего счастья, Верушка, я буду скрипеть зубами, покидая эти сказочные места. Ты только глянь на это таежное чудо, от которого кружится голова и хочется реветь от счастья. Пойдем в дом, прочитав письмо, я не могу смотреть на все это. Сердце останавливается от одной мысли, что жизнь на земле скоро оборвется. – Он опять припал к Вериной груди и, обняв невесту, громко завсхлипывал. – Пойдем, пойдем… чем больше мы смотрим на неразгаданную стихию, тем страшней будет покинуть Землю. И, видимо, не только солнце осудит нас. Пойдем.
Собаки звонким лаем встретили Ивана и долго тыкали исцарапанные морды в тело уставшей невесты.
