– И как же ты его добудешь?
– А вот как! Одолжи мне револьвер на пару дней, я тебе верну.
Ночью в спальне, тайком от мамы, Петя рассматривал револьвер, открывал и закрывал «дверцу», крутил барабан, извлекал и вновь вставлял патроны, вскидывал в руке, прицеливался. Наутро, когда мама отлучилась за покупками, раздобыл в её коробках красную ленту, сделал бант, достал старую смятую кепку, надвинул на лоб, накинул пальто и выскользнул на улицу. В таком виде он потолкался у Ротонды, где собирались большевики, походил по улицам, пока не приметил одного низенького, сутулого красногвардейца, с винтовкой на плече и револьвером в кобуре на поясе, завернувшего во двор по нужде. Петя юркнул за ним под арку, надвинул шарф на подбородок и окликнул:
– Эй, товарищ! Можно вас?
– Чего тебе, малец? Не мешай, не видишь, мне приспичило?
Красногвардеец снял винтовку, прислонил её к стене, повернулся спиной, расстегнул штаны и начал испражнятся прямо на ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж.
Петя с трудом сдержался, чтобы не выстрелить ему в спину.
– Ну, чего тебе? – наконец повернулся к нему большевик, оказавшийся рябым среднего возраста мужиком, с нагловатым лицом, выражавшем крайнее раздражение.
Петя навёл на него револьвер.
– Расстегни ремень с кобурой и брось на снег. И уходи. Попробуешь кричать, я тебя убью. Вы моего отца убили. Мне тебя не жалко будет.
– Да ты чего, парень? Шутки шутишь? Тебе в гимназию пора!
– А тебе – на завод. Паровозы клепать. А ты тут дворы обсыкаешь. Делай, что велено!
Мужик, поражённый металлом в голосе Петьки и его бешеным взглядом, нехотя расстегнул ремень и швырнул его на снег.
– Теперь уходи, не оборачиваясь. Винтовку тоже оставь. Крикнешь – убью.
Красногвардеец насупился и побрёл к арке. Петя посторонился, держа его на мушке.
– Всё равно тебя поймаем, щенок. Тебе не жить. В топке паровозной спалим, – зло прошипел мужик, входя в арку. Вскоре он исчез за воротами.
Петя быстро схватил ремень с кобурой, покосился было на винтовку, но решил не возиться.
Дворами он выбежал на Сенную7 и был таков.
***
Двадцать девятого вернулась Анфиса, молодая швея, родом откуда-то с Владимирщины, полнощёкая и курносая. Мама нанимала её себе в помощь за жалованье. В октябре она исчезла без объяснений, а после соседи её видели среди рабочих, на митингах. Петя по поручению мамы тогда разыскал её, но она наотрез отказалась возвращаться:
– Хватит, попили моей крови, эксплуататоры!
А сегодня она всё же вернулась требовать неуплаченное жалованье за неделю. Видать, средства закончились. Пришла не одна, а с симпатичным лопоухим пареньком с рассеянно-мечтательными глуповатыми синими глазами, в старом поношенном пальто.
Мама пригласила их на чай.
– Чаво там церемониться, давайте ужо расчёт, да мы пойдём…
Но, видимо по привычке, порог переступила и расселась на кухне. Её кавалер снял шапку и тоже, не снимая пальто, в обуви, бухнулся на стул.
– Чем же ты живёшь, Анфисонька? Нашла работу-то? – Ласково спросила мама, наливая заварку в чашки.
– В комитете я работаю, флаги и транспаранты шью, – важно заявила Анфиса.
– Хорошее жалованье-то?
– А я не за деньги! За идею работаю!
– За какую-такую идею?
– За свободу и этот…соцализм!
– И в чём же идея ваша, расскажи-ка, будь ласкова?
– А очень просто: эксплуататоров вон, классовых врагов – вон, тогда всё перейдёт в наши, рабочие руки. И фабрики, и заводы, и дома. Всё будет общее, сами себе жалование назначать станем. Заживём!
– Понятно. А я значит, по-твоему, эксплуататор?
Анфиса не ответила, кушая бубличек и напряженно работая зубами. За неё ответил её кавалер:
– Вы, Марья Ивановна, как вас там? не извольте безпокоиться. Вы, это так, мелкая буржуазия. До вас потом очередь дойдёт. Сначала мы с Парамоновыми, Асмоловыми, Кошкиными8 разберёмся. Пусть с народом поделятся. Попов, паразитов, пощиплем, эвон сколько золота у них! Генералов царских, офицерьё разное. Да много кого! Враждебные классы, иным словом.
– И куда же вы их денете?
– Как куда? – удивился парень. – Пущай нам теперь прислуживают. А кто нам служить не будет – тех к стенке. Бах! Так нам товарищ Сырцов9 сказали.
Петя стоял в проёме двери в кухню, слушал и смотрел. Страшные слова, слетавшие с уст Анфисыного кавалера, совершенно не вязались с его простым, открытым и добрым лицом. «Как будто чужими словами поёт, не от себя» – подумал Петя. «Но ведь скажут и будет убивать, не задумываясь» – и вспомнил о припрятанном револьвере.
Мама отсчитала причитающееся Анфисе жалованье. Анфиса с недовольным видом взяла деньги, шепнула что-то на ухо кавалеру. Тот оглядел Петю, наткнулся на его решительный ледяной взгляд, покачал отрицательно головой, попятился… Парочка вышла на двор и, скрипя обувью, скрылась под аркой.
– Ну мама, ты слышала? Каковы?
– Слышала, сынок. У них головы, что вёдра пустые. Что налили – то и держится.
– Да, но представь, мама, если они победят. И те, кто им это наливает. Кто-то должен их остановить.
***
