Переведя Машину в латентное состояние, он перешел к холодному оружию. Здесь было несколько — идеально режущие ножи имели вплетенную в основaние мономолекулярную углеродную пластину, из-за котoрых заточка потеряла всякий смысл. Он только пробовал механику струнного ножа, понаблюдав, кaк по его вогнутому основанию бежит ролик, разматывая и натягивая режущую нить, которую нельзя былo разглядеть, настолько тонкой она была. Серп, как о еще называли, был страшным оружием в уличных схватках — человеческое тело и металлокерамику резал, как масло, но требовал мастерского владения, иначе запросто можно было располосовать себя самого.
Излучатель с неподвижной точкой и к оружию-то отнести было нельзя — это был высокотехнологичный прибор, напичканный электроникой и являющийся некой разновидностью лазера. Когда-то очень давно их выпускали для космической сварки, но какие-то умники догадались их использовать в земных условиях, что оказалось не в пример эффективнее.
Осмотр оружия и профилактика позволили Максиму несколько разогнать сонливость и заставить себя поменять носки. Все, что могло поместиться под его необъятным плащом, он развесил на теле с помощью тщательно продуманных приспособлений, позволяющих без особой суеты и затруднений достать нужный инструмент и незамедлительно пустить его в дело. То, что не поместилось — ящики с патронами, заправленные обоймы и пустые магазины, на всякий случай, он засунул в крепкую брезентовую сумку с широкими длинными ручками, чтобы повесить ее на плечо. Он примерился — насколько будет подвижен с такой огневой мощностью, для чего сделал несколько кругов по комнате. Глобальную войну он не потянул бы, но в локальном конфликте у него были реальные шансы на успех. Прогулка его вымотала, и он с сожалением снял с себя один автомат, гранатомет, два ножа и одну цинковую упаковку с универсальными патронами.
К этому времени ночь посинела, как покойница, намекая на то, что солнце взошло, хотя и утонуло при этом в тучах, и что начался рабочий день. Максим был готов к выходу, но вовремя вспомнил, ради чего это все, собственно, затевается, снова уселся в кресло, поморщившись, когда ствольный компенсатор автомата врезался ему в бедро, поднял с пола телефон и позвонил Вике.
Трубку почему-то поднял Павел Антонович. Максим решил, что по рассеянности позвонил ему, но цифры набранного номера на экране убедили его в обратном. Далеко идущих выводов он делать не стал.
— Доброе утро, Павел Антонович. Это Максим. Я с Викой хочу поговорить.
— Подожди, — буркнул Павел Антонович, — сейчас передам ей трубку.
Судя по доносившимся из трубки звукам — плеску воды, женским напевам и шлепанью босых ног по кафелю, Вика, в отличие от Максима, все же решила вымыться. Затем послышался какой-то невнятный шепот, неотождествимые звуки, трубку, кажется, урони-ди, потом долго не брали, и когда Максим решил, что o нем уже окончательно забыли, Вика наконец весело этветила ему:
— Привет, Максим! Ты хотел со мной поговорить?
Максим ничего ни от кого не хотел, в том числе опровергать эту диффамацию, и сразу приступил к делу, описав создавшуюся ситуацию, подчеркнув граничные условия и попросив совета, как у женщины.
Наверное, Вика несколько растерялась от такой странной просьбы, потому что минуту молча переваривала услышанное и пыталась поставить себя на место Жени. Ей это было непривычно и очень затруднительно. Для Бумажного Человечка упоминание о дне рождения казалось не вполне уместной шуткой. Но женская натура, интуиция и чувство корпоративности позволили Вике все же решить эту задачу в несколько итераций.
— Помойся и переоденься, — предложила она.
Максим поразмышлял, пытаясь вспомнить зачитанный Женей список ненужных вещей, и отказался. Этого с него не требовали.
— Купи открытку со стихами и просто поздравь.
— Нет, — снова отверг предложение Максим, ясно вспомнив весь утренний разговор.
— Принеси конфеты и торт, — вошла в азарт Викa.
— Нет, ей это не нужно.
— Произнеси хороший тост и поцелуй ее. Женщины от этого тают, квалифицированно тебе заявляю.
Максим только покачал головой, а Вика по молчaнию догадалась о его телодвижении.
— Пригласи на танец, покажи ей облака, соври что-нибудь о вечной любви.
Молчание.
Вика стала терять терпение. Роль женщины ей нe удавалась, или удавалась слишком хорошо, и она раздраженно заявила:
— Тогда так, как только она открывает дверь, срывай с нее платье и вали на пол. До кровати тащить нe обязательно — женщины обожают грубых самцов.
— Только не она, Вика, — веско ответил Максим.
