он в ледяных руинах грезовой забегаловки где-то над причиной и следствием, обнимает в мосластых руках полуторагодовалое дитя, пока оба увлечены тем, чем занимаются мертвые вместо сна. Над головой утруждающая глаз ледяная геометрия роняет жидкие гиперсферы, каждая рассредоточенно шлепает и капает в усовершенствованной акустике, перехлестываясь с паузами и преображаясь в редкую и случайную музыку. Ночь на бескрайней авеню – зафиксированная местность, так что они встают только тогда, когда сами решают, что отдохнули, и какое-то время ладят из волчьей шкуры мешок, чтобы прихватить побольше Паковых Шляпок с собой в путь навстречу золотому извержению рассвета. Укрепленный роздыхом, старик бежит скачущими мейбриджевскими шагами, и с каждым шагом под грязными стопами проходит минута или два долгих промерзших часа половиц. Привязанный к шее мешок со шляпками становится меховым седлом, где скачет и смеется его голенький жокей, сжимая кулачки на уздечке белых волос и оглашая криками жерло истории. Без оков плоти или физики мира Внизу они переходят на галоп, когда последовательность дней становится стробами агата и опала. Иногда мимо мелькают и уносятся на ветру плотные пятнышки – другие люди, другие привидения, – но их мало и в редком числе своем они никогда не требуют ничего сверх ленивого виража на размазанной траектории Снежка и его внучки. Фантомы показывают пальцами и таращат глаза на обнаженного патриарха, пока он струится мимо с развевающимися сморщенными причиндалами и херувимом, растущим из плеч. Грохоча, его шаги отмеряют слепые фазы луны, топают по столетиям, пока он не замечает легкую перемену в окраске проносящегося эоншафта – холодный гипс постепенно подергивается зеленоватыми нотками таяния. Снежок сбавляет свои ужасающие обороты, замедляется, чтобы каждый шаг приходился на воскресенье, потом на плещущие расплавленные заходы, потом на каждый час с десятью минутами, и, наконец, они встают как вкопанные в странных возрождающихся тропиках мгновения. Снимая почти неощутимый вес Мэй через голову, он ставит ее на моховую шкуру, которая, похоже, колонизировала некогда обледенелые половицы окружающей временности, старик и младенец озираются в новообретенной темпоральной округе. Огромная аркада отвоевала в этих широтах некую долю своей прежней структуры и сложности, предполагая сновидческую жизнь, а следовательно, хотя бы частично возродившееся население на подтерриториях. В отдаленных краях огромного коридора снова расцветают невероятно разросшиеся фантазии о торговых постах, а также возвышающиеся строения из метрового в поперечнике бамбука – места поклонения или, предположительно, академии. В отличие от мрачного полярного аскетизма видов, господствовавшего всего несколько столетних лиг назад, ныне декорации коридора видятся сложными и экваториальными. Изобилуют перьевые веера и стилизованные маски чудовищ. Вот здание, похожее на чайник, но размером с газгольдер, сделанное из многократно увеличенной древесной коры и покрытое широкими отрезами флуоресцентной змеиной кожи, а некогда викторианский балдахин над головой частично заменили лианы в руку толщиной, за которыми разминаются в многотонном гренадине небес белые диаграммные облака. Дергая за обвислую кожу на бедре дедушки, Мэй показывает, что гигантские деревья, торчащие из недавно оттаявших дыр в полу, теперь повально стали баньянами, а крап из пятнышек киновари в высоких ветвях на отлете, надо думать, состоит из попугаев. Более того, она замечает, что несоразмерные отверстия, откуда вырываются исполины, больше не прямоугольные, но круги и овалы в убегающих в непроторенную даль рядах, а в них окунаются долгие висячие сады сырого мха и ползучих сорняков – предположительно, в хижины смертных и обиталища мира Внизу. Хотя в неизменном климате Наверху пара чувствует скачок температуры не больше, чем мороз более арктических регионов, они повсюду видят свидетельства плодовитого и влажного сна. Там и сям в блюдцах-болотцах между наростами лишайника тянутся к третьему измерению металужицы, изворачиваясь прозрачными листами, складываясь в фигуры из пересекающихся текучих плоскостей, чем-то напоминая жидкую репродукцию гироскопа, а потом снова улегаются. В поднимающемся паре высшей математики на влажных и тяжелых крыльях устало парит что-то вроде бабочки – порывы и трепет полиэтиленового пакета, шуршащего между схематичными заносами тумана из экстраполированного пара. На вощеных листьях-супницах искрят пышные многогранные капли, демонстрируя невозможные индексы преломления – испарина Кох-и-норов, – а в конце концов из теневого камуфляжа растительности показываются духи, характерно адаптировавшиеся к новым временам: тени будущего робко выступили из эфирной листвы навстречу чужестранным новоприбывшим, странникам из далекой старины, представителям почти забытого вида. С замирающей и неуверенной кошачьей поступью новые обитатели Второго Боро крадутся по замше мха – все они не выше метра-полутора, безволосые и поблескивающие двуногие с разрисованной или плойчатой кожей насыщенного, пьющего свет бадриджана. Голоса их пронзительны и высоки, а речь сперва нечленораздельна, но все же откликаются в памяти Снежка
