малышка идет наметом на старике, попирая в гарцевании лесистые десятилетия, далекий чужеземный век после людей и после послелюдей. Далекие стены неизмеримого эмпория – там, где они брезжат в просветах между баобабами и эволюционировавшими акациями, – теперь сами только частокольные ряды чудовищных древесных стволов без всяких торговых постов и других признаков искусственной организации налицо. Очевидно, на нижележащей территории – в тепличных байю, ранее носивших имя Боро, – не живет и не видит сны ничто человеческое или постчеловеческое. Указуя на растительную паутину над головой и развернутое небо выше, Мэй привлекает внимание ее рысящего дедули к отсутствию птиц и птичьих песен. Не нарушая бега стремглав, он выдвигает версию, что это отсутствие предполагает ужасный и неограниченный каскад вымираний. Какое-то время они бегут в тишине, рассматривая про себя эту мрачную возможность и пытаясь разобраться в своих чувствах в связи с исчезновением собственного вида вместе с великим потоком прочих форм жизни, смытым в сточную канаву биологического анахронизма. Снежок, грохоча босыми пятками по годам необузданного лишая, наконец заключает, что не очень-то переживает. Всему отведена своя длина во времени, рассуждает он, своя когдата, будь то человек, вид или геологическая эпоха. У всякой жизни и всякого момента имеется свое место; все еще где-то там – ранее по этому бесконечному лофту. Человечества нет только здесь, а когда они с внучкой наконец обратят стопы в противоположную сторону, свершив свое блажное паломничество, их по-прежнему будут ждать века, где Земля еще населена, знает он, – дом средь предвечных попрошаек и бессмертных ржавых стоков их собственных времен, их потрепанный район рая. Все спасено и сохранено – что грешники, что святые, что хлебные крошки под диваном, – только не в традиционном религиозном смысле этого выражения: все хранится в четырехмерном стекле пространства-времени, засим не требуется никакой спаситель. Снежок топочет в примерном направлении следующего тысячелетия, каким бы оно ни было, а его изящный пассажир подскакивает и растрясывается на волчьем седле, набитом анемичными грибковыми феями. Только заметив, что, несмотря на отсутствие пернатой жизни, в распахнутом звуковом пространстве великого коридора все же отдается скулящий плач песни, они замедляются до остановки, предупредившей столкновение во весь дух с гнездом мшистых китов. Волоча за собой изумрудные куафюры тины, прелестные послесмертные левиафаны задумчиво ползут через заисторическую поляну в розовом свете очередной гиперзари, перекликаясь пробирающими радар-сонарными голосами. В благоговении и смятении ходоки замечают, что, хотя грузные нижние челюсти и сравнительно маленькие и далеко посаженные глаза, вне всяких сомнений, принадлежат китовьим, существа вдобавок наделены гигантской парой торчащих вперед рогов – налобных бивней, раздвигающих свисающие ветви, препятствующие благородному шествию. В довершение всего и передние, и задние плавники адаптировались и стали лапами-тумбами, которые кончаются облепленными моллюсками копытами – каждое размером с костяной омнибус, каждое ритмично трещит растительностью конца света, пока звери, подобно серо-зеленым ледникам, продолжают свое неторопливое движение среди бродингнегских деревьев. Возобновляя потенциально нескончаемую экспедицию опасливым шагом, времяходы вступают в разгоряченные спекуляции о самом вероятном происхождении экстраординарных организмов будущего. Снежок постулирует сценарий, при котором осушение океанов планеты принудило способную к адаптации морскую фауну к миграции на сушу в поисках пропитания, но не в силах объяснить откровенную несообразность в виде рогов и копыт. После тщательного мыслительного процесса Мэй предполагает, что если киты – дышащие воздухом млекопитающие, которые когда-то решили вернуться к акватическому состоянию, откуда берет начало любая жизнь на земле, то вполне возможно, что во время краткого пребывания в виде сухопутных животных они стали биологическими родственниками какого-нибудь маловероятного вида – скажем, предком козы. Беловолосый старик выгибает шею, чтобы прищуриться на свою наездницу и определить, шутит ли она, но она никогда не шутит. Они продолжают путь, и вскоре гипотеза Снежка о том, что безбрежные моря скукожились до соленых равнин, послужив началом миграции на землю, подкрепляется проблесками другой мегафауны этого периода – или, по крайней мере, ее астральным отражением. Мэй замечает у одного из отверстий в выстеленном плющом полу – уже с неровными контурами, – суету духов тиково-бурых ракообразных с двухметровыми в диаметре панцирями, напоминающих мобильные столы. Позже в миг захватывающего дух изумления лесополоса, к которой они шли, неожиданно развернулась – подробная сцена и ее зрительная глубина отделились от задника и разоблачили небоскребного цефалопода, вздымающегося ультракальмара, идеально мимикрирующего в загробной среде с помощью эволюционировавших пигментных рецепторов на коже. Сдвинувшись, видимо, в более удобную позу, далее обросший щупальцами великан соответственно настроил свой переливающийся камуфляж, и его поверхность пошла зрелищно анимированной зыбью красок в стиле Сёра, которая утвердилась в почти фотографической репродукции бесконечной авеню вокруг. Снежок вспоминает подвижные картинки в огне, когда еще был всего лишь
