Мэй переваливается на зашеине своего дедушки – благосклонный лик их передвижного тотемного столба, – на последних десятилетиях скачки через упадок биосферы вдоль по узким авеню не меньше чем раскинувшегося града повстречавшихся дуэту пирамидальных термитников в модернистском стиле, вразброс отстоящих друг от друга. Математически автореферентные фигуры, повторяющие собственную остроконечную структуру в регрессирующих масштабах, окружают путешественников со всех сторон гипнотизирующе точными и упорядоченными шахматными шеренгами, каждая геометрическая постройка идеально равноудалена от товарищей в головокружительной сетке, что простирается до самых ветшающих краев обширного пассажа. Непрерывная синяя впадина неба, подминающая этот простор оптического вызова глазам, ныне держит только нераскрытый золотой слиток стареющего солнца, который съеживает оставшиеся скомканные обрывки гипероблаков до пустоты. Обновляя путь, словно двухголовый Гулливер в тернистой метрополии насекомой Лилипутии, пара вступает в диспут на тему очевидно эволюционировавших курганов и их значения. Как заявляет старейший член семьи, твердое убеждение Снежка состоит в том, что муравьи, по всей видимости, при жизни физически наткнулись на это царство дополненного пространства тем же манером, как это давалось голубям и изредка котам в ныне отдаленных пределах темпоральной эстакады, где коты и голуби еще существуют. Напротив, Мэй, как турист Армагеддона с большим стажем в смерти, предлагает на суд позицию, что, по всем вероятиям, необычно ровные выступы являют собой посмертное продолжение иерархически организованного и совокупного сознания, соответствующего каждой отдельной конструкции. Более того, она предполагает, что коллективный разум всякого холма развился до того состояния, когда может воображать существование после своей гибели или естественного разрушения. Эта эволюция подразумевается, обосновывает ребенок, в арифметически сложных изменениях базового строения муравейника. Будучи расположенным к точным наукам, дедушка находит, что волей-неволей склоняется к этой точке зрения. Нехотя он предполагает, что заметное качество репликации соответствует значительной стадии развития и умудренности системы счисления, в свою очередь, возможно, присущей уровню мышления, способного постичь загробное существование, как и настаивает его младший пассажир. Мельчающие репродукции единой конфигурации по крайней мере демонстрируют овладение алгоритмами, допускает Снежок, и дебаты продолжаются в этом духе в окружении чужеродных песчаных замков человеческого роста без однозначного вывода. Лазурная линза дня наливается кровью по мере приближения человеческого транспорта к склонению насыщенной радужки, уже грязно-фиолетового цвета, и далее вглубь очередной ночи нижерасположенной планеты. Пара пробирается по муравьиному бульвару, овеянному кислотными ароматами, пока ансамбль восьми отдельных лунных сфер сливается в единый сияющий кластер, свет которого коллоидной суспензией элеоктросаждается на безгласные фаланги многогранных шпилей, распускающихся во всех направлениях. Они проходят под драгоценным фонтаном очередной денницы и опадающей копотью новой тьмы, и нет конца аккуратным полковым колоннам колких зиккуратов, распределенных так, чтобы наиболее эффективно освоить доступное пространство хронологического шоссе. Снежок постепенно склоняется к алармистским настроениям: «Не улыбается дрыхнуть с этими засранцами, но, по всему видать, деваться некуда. Так, небось, тянется еще многие века, пока эта компания гуляет вволю Внизу, – сплошные ряды, как кладбищенские камни, и негде спокойно вытянуть ноги». После глубокомысленного молчания внучка несогласно качает локонами-сережками. «Мне кажется, их срок Внизу уже вышел. Пройди еще денек и посмотрим». Исполненный сомнений, ее старинный экипаж таки неукоснительно повинуется. Они идут через муравьиный рай, пока безоблачная стратосфера над ними правит свою палитру – хромированная луной тьма полируется до сомонового рассвета, а оттоле – к монотонному угнетающему ляпису мира, умирающего хотя бы по одному визиту непогоды. На отрезке, приблизительно соотносящемся с полуднем, Мэй доносит о результатах рекогносцировки со своего выгодного положения: впереди густонаселенное скопище прореживается, каждый второй монумент насекомых оставляет по себе квадрат пустого пространства. Эта планомерная депопуляция не преходит, а стоит ступить напоследок на фиолетовые окраины сумерек, как охровые типи изглаживаются из окоема. Малышка теоретизирует, что продвинутое семейство муравьев могло бы просуществовать более тысячелетия, при этом не отражаясь в заметной степени на этих высотах бытия по той простой причине, что муравейники с организмами-колониями, по сути, бессмертны, если не аннигилируются некой внешней силой. Преодоленный намедни город, уверена Мэй, правильнее было бы счесть индикатором массового вымирания, которое не заняло и одного дня. В этих размышлениях они разбивают лагерь, употребляют в пищу последние Паковы Шляпки и опочивают. Поднявшись, обнаруживают, что котомка из волчьих шкур снова необъяснимым образом полна, а во время дальнейшего марша Снежок думает, что
