Стадс помнит о неприятной стычке с этим местечком из детства, когда родители настояли, чтобы он ходил на уроки танцев в школу Марджори Питт-Драффен на улице Феникса, за церковью Доддриджа. Или это он просился на уроки танцев? Стадс со своей памятью, забитой телами, барами и брюнетками, ускользнувшими сквозь пальцы, уже не помнит. И неважно. Главное, что ему пришлось носить килт. Девятилетний мальчик в килте на уроках танцев в таком рассаднике головорезов, как бывший район Альмы Уоррен. Стадс думает, что это вполне квалифицируется как жестокое обращение с детьми. Он упоминал об этом Уорренше, и ее единственным комментарием было, что если бы она встретила его в те времена, то была бы более-менее обязана ему навалять: «С барчатами в килтах это неписаный закон». Стадс сейчас приходит к выводу, что его чаще метелили как мягкотелого юного школьника, а не как несгибаемого частного сыщика, и в подавляющем большинстве тех детских случаев он был в обычных штанах. Он подозревает, что килт – только одна переменная в уравнении.
А главная умора в том, что выставка нечесаной художницы назначена на завтра, и более того – пройдет в яслях на улице Феникс, где стояла школа Марджори Питт-Драффен. Эта экспозиция связана с делом, которым она и просила заняться Стадса, когда он проведал ее в тот день на Восточном Парковом проезде. Как объясняла тогда Уорренша, она уже закончила двадцать-тридцать экспонатов, но тема не объединяла их так всеохватно, как хотелось бы. С точки зрения Стадса, она просто забила обрез дробью смыслов и пальнула в стену в надежде, что в узоре пулевых отверстий что-то да проглянет. Были там образы на основе гимнов, изразцы о жизни местного святоши Фила Доддриджа и какой-то бред о каменном кресте, занесенном сюда из самого Иерусалима. Одна картина точь-в-точь была портретом Бена Перрита, поэтического пьянчужки, которого Стадс знавал по старым денькам, а другая штука на стыке разных жанров символизировала детерминизм или отсутствие свободы воли – или, по крайней мере, так заявляла окуренная дурью художница. Если спросите Стадса, экспозиция Уорренши – случайная массовая авария идей на четырехполоске, безо всякой связи, – а хуже того, она мнит, что все это еще должно как-то относиться к Уильяму Блейку.
– В смысле, у моей семьи полно связей с Ламбетом, но кажется, нужно что-то посущественней, чтобы увязать все темы вместе. Так что, Боб, этим тебе и предстоит заняться. Узнай, как в это замешан Блейк. Узнай, что у Блейка общего с Боро, и тогда, обещаю, напишу твой портрет, Бобби. Я сделаю тебя бессмертным и вместе мы оскверним невинное будущее твоим лицом. Как тебе такое предложение?
Мнение Стадса, которое он в тот раз не озвучил, – что это стандартный контракт Альмы Уоррен в том, что нигде не упоминались настоящие деньги. Бессмертие и полтора фунта на хлеб не намажешь, разве что купишь свежую пачку шариковых ручек. И все же работа есть работа, и он согласился. Угвазданная краской карга прижала Стадса к стенке, и если он не раскроет дело, то в этом городе ему больше не работать. Уорренша за этим лично проследит. Она слишком много о нем знает – всякие похороненные в жестоком прошлом истории, которым не стоит показываться на свет божий. Он кривится при воспоминании о случае, когда столкнулся с ней на Кеттерингской дороге и она спросила – наверняка только прикидываясь озабоченной, – почему он хромает.
– Ну, я, э-э… я был вчера ночью в Абингтонском парке, на эстраде. Ты же знаешь, я люблю оттачивать актерское искусство. То есть я репетирую роли, чтобы быть готовым, если их предложат. Я выбрал как бы роль секретного агента, где сцена начинается с того, что я стою на эстраде, а потом по крику «Мотор» я как бы перескакиваю через перила и приземляюсь по-кошачьи на траву. Озираюсь, вглядываюсь в тьму, а потом растворяюсь в тенях.
Уорренша только уставилась на него, с недоверием хлопая жуткими глазищами.
– И ты ударился ногой?
– Нет-нет, все прошло идеально, но они попросили еще дубль. И на второй попытке, когда я перескакивал, нога зацепилась за перила.
На ее лице разыгралась поножовщина между жалостью и презрением, где из-за угла выглядывал шок и ни черта не торопился их разнимать.
– «Они»? – она уставилась на него, как на неожиданного гостя в чашке Петри. – «Они попросили еще дубль»? Киношники в твоей голове, Боб, попросили еще дубль. Это ты мне пытаешься сказать?
Да, это и пытался, и прямым текстом говорил, и сейчас жалел об этом. Знание в руках нестабильной художницы – оружие. Возможно, оружие вроде пилочки для ногтей – не особо мужественное, но очень коварное, например если воткнуть в глаз. В результате Стадс оказался на милости Уорренши, и если он не разгадает дело Блейка, то его репутации конец. Обычный шантаж чистой воды. Только не такой уж чистый. И не обычный.
Он устало тянется за кожанкой, которая, рационализирует он, скажем, заменяет его обычный тренчкот, который прополаскивают от крови и алкоголя в химчистке плюс зашивают невидимыми швами многочисленные дырки от пуль.
