Печь была очень горячая. Француз не мог забыть ни одной пропитанной потом минуты мучений в этой невыносимой жаре, когда он выпекал хлеб одних и тех же четырех форм, как указывал ему священник. Сам-то священник только знай себе пританцовывал как ни в чем не бывало, и это больше всего бесило француза.
Во всех этих ужасных испытаниях, выпавших ему на долю, он винил в первую очередь Нубара, потому что кто же, как не он, послал его играть в покер. Так что неуемная радость прозвучала в пискливом крике француза, пронесшемся над Большим каналом:
С тех пор Нубар произносил только эти слоги, бесконечно переставляя их в бессмысленных ртутных анаграммах, которые почему-то его радовали:
Перемешанные тайны, секретные ключи в состоянии хаоса, кажется, утешали его в безвоздушном безмолвии вечной нерушимой скалы, в которую была заключена его голова, — тайного, единственного в своем роде философского камня, в который никому никогда не проникнуть.
Наконец-то безопасность, наконец-то мир, наконец-то бессмертие. Все враги побеждены, и Стерн обращен в прах, и Ахурамазда рассеян в пространстве, и Хадж Гарун забыт в каменном сне, который навсегда скрыл Нубара.
Суть вещей, и всего-то? Что ж, я как раз к этому подбирался. По пути я просто вроде как примеривался к местности. Что толку путешествовать, если нет возможности полюбоваться по дороге видами?
31 декабря 1933 года, ночь. Двенадцать лет прошло с того дня, как они трое случайно встретились в дешевой арабской кофейне в Старом городе — на первый взгляд случайно, — все они пытались укрыться от ветра в тот холодный зимний день, когда небо было затянуто облаками, а в воздухе определенно чувствовался снег. И вот они сидели за карточным столом в задней комнате лавки Хадж Гаруна, и то один, то другой тасовали карты, а потом передавали колоду по кругу.
Неспешные и легкие шаги, сказал Джо. Наступают иногда такие вечера-скитальцы. Я в смысле, сегодня же последний день года. Естественно, хочется оглянуться на прошлое — просто посмотреть, как там шли дела, если они вообще шли, конечно.
Вот именно, сказал Джо, тасуя карты. И уж точно новость так новость — то, как нехорошо кончил наш малыш Нубар. Это ж надо — потерять голову не где-нибудь, а под Большим каналом в Венеции и найти-таки камень, которым можно заделать брешь в стене. Слушайте, так ведь раз он больше не стоит у нас на пути, похоже, мы можем играть в покер вечно, если, конечно, сами захотим. Не могу, правда, сказать, что мне его жалко. Мерзкая тварь, как ни крути. Но я вам вот что скажу — мне жалко Софию, хотя я с ней и не знаком. Все, что я о ней слышал, как-то к ней располагает. Могу себе представить, как ей сейчас тяжело, бедняжке.
Да уж, сказал Мунк. Но она ведь сама знает, что слишком избаловала его с детства.
Привычка одновременно полезная и вредная, пробормотал Джо. Если баловать мужчину, это может обернуться чем угодно, в зависимости от человека, — как, впрочем, и все в этом мире. Эй, Мунк. Ты уж не вспоминаешь ли завтрак в постели на берегах Босфора, а? Лихой драгунский офицер, которому подают бифштекс, глазунью и кувшинчик крепкого кофе с коньяком? Не говоря уже о горе горячих булочек, прямо из печи, и легких как воздух? Ах да, просто амброзия, не меньше, вспомни-ка свою развратную молодость. И выглаженный мундирчик, и начищенные сапоги, и наполненная ванна? Неужели за все эти годы ни разу не вспомнил?
Мунк улыбнулся.
Я с нею вчера разговаривал, сказал он.
Ох господи, ты — что ты делал? Как это? Ты говорил с Софией?
Да, по телефону. Я подумал, что должен ей позвонить, вроде как старый друг. Это было двадцать с лишним лет назад, и всего одна ночь, но все равно.
Конечно все равно. Так, парень, быстро выкладывай. Что она сказала?
Она в Венеции. Мы не говорили о Нубаре. В основном — о его маленьком сыне. Оказалось, что есть там такой и София сама только что узнала о его существовании. Она так радовалась, так была счастлива и особенно обрадовалась, узнав, что мать ребенка — армянка. Так что, может быть, хорошие новости как-то перевесят плохие. Она хочет забрать их обоих в Албанию.
А ты? Что она говорила о тебе?
