— Мало ли что я мог говорить, когда ломали мне кости и жгли тело. Но теперь, слава Тебе Господи, палачи далеко, я нахожусь перед судьями и могу сказать слово в свое оправдание.
— Прекрасно! Теперь послушаем свидетелей.
Сказав это, Палеотто сделал знак приставу.
Эти слова председательствующего заставили задрожать сурового феодала. «Какие же свидетели могут явиться? — думал он. — Разве та девочка, но она давно умерла!»
В камеру вошла свидетельница, высокая, тщательно закутанная в мантилью. Смело подойдя к обвиняемому, подняла с лица вуаль и спросила:
— Узнаешь ли меня, Атилло Браччи?
Обвиняемый взглянул на свидетельницу, затрясся, как в лихорадке, и прошептал:
— Нет, я тебя не знаю.
— Ты прав, Атилло, — произнесла с иронией свидетельница, — ничего нет общего между крестьянской девочкой и знаменитой римской куртизанкой Диомирой, к ногам которой несут свои богатства князья и знатные синьоры Вечного города. Но я тебя узнала, мы старые знакомые.
Обвиняемый ничего не отвечал и со стоном опустился на скамью.
— Ты не хочешь признавать своих старых друзей, уважаемый синьор? — продолжала Диомира. — Тебе, как видно, изменяет на этот раз память? Ты забыл, как ночью 11 февраля зарезал своего отца, появившись неожиданно в комнате, где я также имела несчастье находиться.
— Кто ты такая? — пролепетал обвиняемый. — Я тебя не знаю.
— Несчастный! — говорила свидетельница. — Лучше покайся в своем преступлении перед смертью.
Последовало тяжелое молчание, которое прервал председательствующий кардинал Палеотто.
— Атилло Браччи, — обратился он к обвиняемому, — что вы скажете в свое оправдание, выслушав показания свидетельницы?
Обвиняемый ничего не отвечал. Он, как видно, был поражен неожиданным появлением Диомиры, которую считал давным-давно умершей. Следует заметить, что при начале судебного разбирательства в камеру из боковой двери тихо вошел какой-то монах, тщательно прикрывающий лицо капюшоном, и сел в углу.
Началось разбирательство другого дела.
— Сильвио Кастелани! — сказал председательствующий. — Подойдите.
Юноша приблизился к кафедре.
— Знаете ли вы в чем обвиняетесь? — спрашивал Палеотто.
— Как не знать! — отвечал, презрительно улыбаясь, молодой человек. — Мне это втолковали, когда ломали кости и жгли мою плоть!
— Да, но вы признались в вашем преступлении, вы показали, что убили вашего благодетеля каноника Фаби в то время, когда он спал.
— Да, я это показал, — отвечал Кастелани.
— Но показания данного в зале пыток недостаточно. Необходимо, чтобы вы здесь, свободный от страха, подтвердили свои показания.
— А если б я вам сказал здесь, что не совершал никакого преступления, что бы из этого вышло? — нагло спросил юноша.
— Мы бы ответили вам, что следствием вполне установлен факт совершенного вами преступления.
— И опять отдали меня в руки палачей? Нет, покорно благодарю!
— Это все, что вы можете сказать? — продолжал Палеотто.
— Все! Пишите, что я убил каноника.
— Своего родного отца, несчастный! — прошептал кардинал Палеотто.
— Моего отца, — кивнул, цинично улыбаясь, юноша, — он, конечно, был очень щедрый господин, оттого-то моя мать ему и отдалась; она имела некоторые странные привычки, моя мать…
— Нечестивый присоединяет к отцеубийству еще оскорбления против родной матери!
— Но мне кажется…
— Молчать! — вскричал громовым голосом монах, сидевший в углу камеры. Обвиняемый не докончил своей фразы.
Председательствующий продолжал:
— Обвиняемые сознались в своих преступлениях, — сказал он судьям, — остается применить к ним наказание, но прежде чем это сделать, послушаем защиту. Господин Кассио, не угодно ли вам высказать ваше мнение?
Юрист Кассио встал. Это был старик лет шестидесяти с честной, открытой физиономией, смелым блеском серых глаз, смотревших прямо в упор.
— Господин кардинал, господа судьи, — начал Кассио, — если вы у меня спросите, достойны ли смерти эти злодеи, которые призваны сюда дать отчет в своих преступлениях, я отвечу вам: да, достойны, но вы, судьи, не имеете права отдавать их в руки палачей.
— Поменьше слов! — раздался угрожающий голос из угла.
— Нельзя стеснять защиту, — отвечал Кассио, — в противном случае я сниму эту тогу, которую с честью носил сорок лет.
— Хорошо сказано! — прошептал монах, сидевший в углу.
— Говорите свободно, синьор Кассио, — сказал кардинал Палеотто, — здесь никто не думает ущемлять ваши права.
— В таком случае, — отвечал защитник, — я буду продолжать. Атилло Браччи — отцеубийца; земля и небо ужасаются его злодейству; демон грызет его совесть, и постоянно будет грызть как на этом, так и на том свете; но мы, земные судьи, прежде всего должны руководствоваться законами, признанными нами самими. Прошло двадцать пять лет с тех пор, как совершено преступление. Римское право также, как и законы, установленные папами, не допускает наказания за давностью времени, а потому Атилло Браччи должен выйти отсюда свободным!
Глаза обвиняемого сверкнули надеждой. Судьи переглянулись; защитник юридически был прав. Из угла, где сидел монах, послышался шепот протеста.
