— Хорошо, — ответил я, отпивая из чашки и обжигаясь горячим утренним напитком.
Часы на встроенной духовке показывали полпервого пополудни. Осталось каких–то два с половиной часа с ней рядом. А потом я уеду. И что будет дальше?
Ждать ли мне обещанной мести? Держать пистолет под подушкой или можно расслабиться? Интуиция подсказывала, что нельзя, а я доверял своей интуиции.
— Я оставлю тебя в покое, — тихо проговорила Ольга, вынуждая меня повернуться к ней, — Я не виню тебя. Я была простым заказом, и ты не мог пойти против Ратмира. Я понимаю.
Коротко усмехнувшись, я кивнул и выпил щедрый глоток кофе.
Была ли она простым заказом тогда? Я точно знаю, что — нет.
Не винит ли она меня? Оставит ли в покое? Почему–то тоже твёрдая уверенность — нет.
Перрон, несмотря на снующих туда–сюда людей, выглядел пустым и безжизненным. Игорь молча стоял рядом, бросая на меня короткие взгляды. Я разглядывала заходящих в вагоны людей, и боролась со странным гнетущим ощущением чего–то плохого. Неправильного.
— Ваш билет, — послышалось, словно из–под воды.
Лазарев протянул билет с паспортом проводнице, и снова одарил меня задумчивым взглядом. Чёрная спортивная сумка болталась у него на плече, но я знала, что вещей в ней было немного. Футболка да джинсы, которые я постирала с утра и которые ещё были влажными, когда я складывала их в дорогу.
— Я тебе положила перекусить и термос с кофе, — сказала я, когда билет вернулся в его руку, — Одежда не до конца высохла, так что… — фразу я не закончила, не найдя нужных слов.
Игорь кивнул, и повернул голову, глядя на вагон и провожающих.
— Ну, — выдавила из себя я, — Удачи тебе.
— Я вернусь, — тихо сказал он, посмотрев мне в глаза.
— Не нужно, — я качнула головой, — Иди, скоро тронется.
Он прижал меня к себе быстро, порывисто и сильно. Поцеловал длинным поцелуем, а потом несколькими короткими — просто прикосновение влажных солоноватых губ к губам. Так целуют тогда, когда не хотят отрываться; когда не хотят уезжать; когда хотят остаться. И это было неправильно, но отстраниться я не смогла.
— Я вернусь, — прошептал он, сквозь скрежет металлических колёс по рельсам.
Я кивнула, и отступила на шаг. Игорь развернулся, и запрыгнул в трогающийся поезд. Как все провожающие, я начала искать его глазами в окнах. Когда он появился в одном из них, я закусила губу и махнула рукой.
Его лицо послало мне фирменную усмешку, а затем губы в последний раз прошептали:
— Я вернусь.
Глядя вслед удаляющимся вагонам; а после стоя на пустом перроне, я смахнула фальшивую слезу, сбежавшую по щеке, и улыбнулась.
«Конечно, вернёшься, Лазарь. И если меня не будет здесь, перероешь землю голыми руками, но найдёшь. А потом снова предашь.»
Не прощу. Никогда не прощу. Уничтожу, сломаю, разрушу. Выжгу каждую клеточку, выбью навсегда этот свет из красивых жестоких глаз, сотру с лица усмешку. Уничтожу. Раздавлю. Убью.
Тебя, а потом себя.
Ненавижу. Всем фибрами души, всем телом. Как же я тебя ненавижу…
Сквозь шум в висках, я смогла расслышать приглушённые голоса курящих возле машины.
— Что Ратный сказал? — произнёс Мельников.
— Избавиться, — голос Соколова полоснул ножом по сердцу, заставив его забиться гулко и часто, — Берите лопату, выройте яму глубиной в метр–полтора. Я пока развлекусь с ней напоследок, а потом закопаю.
— А нам не оставишь? — это произнёс Влад, и меня передёрнуло.
— Вы уже развлеклись по дороге. Давайте мухой, меня жена дома ждёт.
— Ишь какой, жена дома ждёт. А сам–то…
Мужчины громко загоготали, и я поёжилась от боли в ногах и руках. Между бёдер уже не болело, а может я просто абстрагировалась от этой боли. Кто их там разберёт, игры разума.
Приказ был коротким и чётким: «Избавиться». Сказал он при мне, пока я сплёвывала кровь изо рта и довольно улыбалась, глядя на его осунувшееся лицо.
