Георгий уже подошёл вплотную, а татары остановились в отдалении – на них со стены глядели почти две дюжины стволов.
– Нет, Степан Богданович, нужно принять их. Там, в лагере, – Воронцов махнул за спину, – творятся дьявольские дела, и наша христианская обязанность спасти человечьи души от этого.
– Так они ж иноверцы, нехристи, на кой они нам? Чего стоите, Георгий Петрович? Лезьте сюда.
– А не возьмём мы – так возьмут они, и станет их больше. – Капитан не спешил. В конце концов он обещал Корчысову защиту.
– Нэхай становыться, мы их уж угостили разок, так и ще сможэмо.
– Нет, теперь сила в них будет, ярость необоримая, не побегут они, на штыки грудью наколются, а не побегут. Верьте мне, Степан Богданович, надобно их впустить!
– От вы заладылы! А колы они нас пэрэрэжуть ночью, своим выдадут?! Яка им вера може буты?
– Веры им мало, но посадим их пока под замок.
– Как я могу их впустыты? У меня тут бабы, детишки. Да и хлопцы с ними брататься нэ полезут. Нет, нэ надобны они нам, Георгий Петрович.
Упёртый казак в чём-то был прав, но Георгий не мог бросить доверившихся ему.
«Ба-бах!» – грянули пушки со стороны лагеря, и трое из числа перебежчиков повалились на землю, а остальные вздрогнули и сгорбились в страхе.
Татары заволновались, начали озираться в поисках убежища, но его не было – вокруг открытая местность, и через минуту-другую ядра опять выберут кого-то себе в жертву.
– Перещибка! Я не полезу без них, я обещал, ты сам видишь, нет им обратно дороги! – От волнения Воронцов даже перешёл на «ты».
– А, ладно, нэхай лэзуть. Хлопцы, скидай верёвки.
Татары ринулись к стене, а им навстречу полетели концы верёвок. Но многие стали лезть и так, лишь бы поскорее оказаться под защитой.
Снова грянул залп, и ядра снова собрали жатву – двое татар упали со стены вниз. Пушки были прекрасно наведены, несмотря на то, что солнце уже скрылось за горизонтом, и день проживал свои последние мгновения.
– Скорее, Георгий Петрович, лезьте, – увещевал Перещибка. – Що я буду с татарвою без вас робыты?
Георгий полез. Шаг за шагом он поднимался по стене, спиной чувствуя хищные жерла.
И вот снова залп!
Воронцов невольно втянул голову в плечи, а ядро, ударившее на вершок выше, перебило веревку. Капитан свалился вниз, на спину.
От удара воздух вышибло из лёгких, в голове зазвенело, силы покинули руки, а перед глазами расплылся вид на стену, на махающего сверху казака.
«Попали? Конец?» – пролетела заполошная мысль, и Георгий закрыл глаза.
Боли не было, только лишь острое сожаление – не долез, не добрался до тайн, до сокрытых знаний, не смог ничего и умер в безвестности, как и не было. Плохо старался, а теперь уже ничего не исправишь. Как глупо, обидно глупо!
Но шли мгновения, а смерть всё не наступала. Георгий осторожно вдохнул, выдохнул, а затем услышал сверху:
– Георгий, ты чого разлёгся?! Тебя зачепыло або що?
Голос Перещибки, далёкий от ангельского, вернул Воронцова из грёз в действительность.
– Нет, – ответил он и только потом понял, что и в самом деле не зацепило. – Лезу!
И он снова стал подниматься, гремя остатком цепи на руке, и скоро перевалил через частокол.
Георгия приветствовали как героя – Перещибка обнял, Николай с компанией и казаки кричали «ура».
Вечерний сумрак завершил обстрел. Обезоруженные и связанные татары сидели на земле, что с ними делать дальше, было непонятно. Но этот вопрос отложили до утра, а пока отправили их под замок.
Воронцова расковали, он умылся и вздохнул полной грудью – наконец он был на месте.
– Эх, не худо бы отметить твоё вызволение, а? – сказал Перещибка.
– Нет, не время праздновать.
– А що? Думаешь, ще полэзуть?
– Не знаю, но нам надлежит бдеть неустанно. Колдун у них там, сильный колдун.
– Ну, колы так, тоди пойдём повечеряем, да расскажешь що и как.
– Расскажу, но и тебя расспрошу. – Воронцов взглянул в глаза казаку. – Да и мурзу допросить надо.
– Чего мени рассказывать?
– А про руку, каковую ты себе отрастил.
– Що?
– А то, что у Степана Перещибки руки правой не было, о чём в губернской родословной книге записано.
Казацкий голова вздрогнул, но взгляда не отвёл.
– А, ось за що… да… есть що порассказать…
– Ну да это терпит, что бы там ни было, а грехи князя тяжелее. Сначала допросим Корчысова.
Георгий велел Николаю взять пленника, и они двинулись в дом Перещибки. Только тогда Воронцов заметил изменения, произошедшие с хутором. Часть домов оказалась разобрана, а внутри двора, перед домом хозяина, выросла ещё одна невысокая стена. Сам дом тоже прибавил в укреплениях – весь нижний этаж заложили брёвнами, а в башне, на третьем этаже, наоборот, сделали открытую галерею.
– А вы времени не теряли.
– А ось цэ Николаева задумка. Ретран… шем… ретраншемт, а… язык сломаешь, пока выговоришь.
– Ретраншемент. Молодец, Николай, – искренне похвалил капитан.
– Рад стараться, ваше высокоблагородие! – Николай улыбнулся в усы.
Вся процессия прошла в главный дом. А внутри яблоку было негде упасть – все обитатели хутора перешли туда, и теперь отовсюду слышался неумолчный гам.
– Пидём на второй этаж, там тише, – позвал староста.
