"Куда вы?"А. С. Пушкин, 1821 г."Таков поэт!"А. С. Пушкин, 1824 г."О чем писать?"М. Ю. Лермонтов, 1840 г."Поэтом можешь ты не быть…"Н. А. Некрасов, 1855–1856 гг.Кабинет редактора. Шторы раздвинуты. Он сидит в кожаном кресле у стола. Поэт с сигаретой сидит напротив. Входит читатель.Редактор:А вот и вы…Читатель:Я очень рад,что в суете столичной жизник вам заскочил я наугад,чтоб отдохнуть от дешевизнырасхожих мыслей… Все вокругтвердят о мыле да о власти,а мне так нужен умный друг,чтоб с ним порассуждать о страсти,давно снедающей меня.Люблю стихи — готов признаться,да только словно от огнябегут друзья и домочадцы.У них — житейская стезя,а я рыдаю над сонетом,и жаль, что запросто нельзяпоговорить с творцом об этом.Сегодня признанный поэтспешит в Дом творчества, и встретитьего в редакции, как светв кромешной темноте заметить.Но что вы принесли в печать?Ведь ждать придется не недельку,а год до выхода… Как знать,прочту ль…Поэт:Да сущую безделку…Редактор:Эк вы строги! Беседы нитьне длите, впрочем, brevis vita[3]…Обычно сам себя бранитьедва ль отважится пиита,а тут… Не лучше ль рассказатьо новых замыслах? Рискуюпросить: что вас влечет писать?И прочитать строфу-другую.Поэт:О чем писать? Давно краявоспеты звучными стихами,и муза бедная моядавно молчит под небесами.Недаром обронил одиниз нас, мол, все ж не наша воля,что петь… Дождаться бы седин,когда все тяжелее доля…Читатель:А я скажу, что все равноищу стихи в любом журнале,заведено веретеносудьбы, и нитку не порвали.Давно уже претензий нет:есть там виньетки, опечатки…Ищу совет, ищу ответвопросам, что еще в зачатке.Давно не всматриваюсь яв метафоры, какое делодо украшений; стих, друзья,быть должен честен до предела.Я вместе с ним тогда горю…Редактор:А я не то ли отмечаю,когда поэтам говорюо правде жизни и не чаюпорой найти ее в стихах;опять то тучки, то березки,то ласточки, то "Ох", то "Ах",то сновиденья, то прически…Знать, впечатлений мал накал…Читатель:Я думаю, не в этом дело.Я даже критику читал:кто молод — пишет неумело,а стар — взнесут на пьедестали станут радостно и смелонахваливать почем горазд,а у него все те же тучкида ласточки, но он не дастс собой критические штучкипроделать, у него готовна все ответ, предельно краток;на каждом из его стиховлежит бессмертья отпечаток.Ах, критика! Сплошной нарыв.Как ни дотронься, будет больно.Смешон ей искренний порыв.Да что склонять, с нее довольно.Порой в статейке лишь найдешьнамеки, что едва раскрыты,и упоительную ложь…Редактор:Все верно. Вечные кульбиты.А все-таки мне важен пыл,чувств искренность, огонь эмоций,чтоб, говоря "люблю", любилпоэт, пылая, словно солнце.Читатель:Разочарованность своюя выказал, но все же, все же,прочтешь то оду соловью,то вдруг сонет о лунной коже,и вновь взволнован, сам горишькакой-то неземною страстьюи незаметно говоришьс самим собой и веришь счастью.Одушевленная строкавдруг возникает перед взором,и к книжке тянется рука,и вновь захвачен разговоромс поэтом, хочешь с ним дружить,беседовать сердечно, складно,хотя бы кофейку испить,кутить с поэтами накладно…Исчез сегодня меценат,богатый, в сущности, бездельник…Я заплатить по счету рад,но тоже не хватает денег.Простите, что в сужденьях крут,к тому ж по части капитала…Редактор:Вы забываете, что сталовсе общество ценить их труд.И платит так же, как и всем,за труд — полистно и построчно,чтоб знал творец "кому повем"…Поэт:Вот это вы сказали точно,хоть и двусмысленно… Когдадля божества и вдохновеньятянулись юные года,я не чурался просто пенья.Я не рассчитывал продатьхотя бы несколько из песен,чтобы купить себе кроватьи пишмашинку, пару кресели телевизор, телефон…О, Боже, тяжело представитькуда заводит марафони может черт-те что заставить…Писать? Зачем? Ведь я мечталне о деньгах, когда был молод;я презирал дурной металл,не замечал — зной или холод,светло ль, темно ль… О, сколько раз,вкусив святого вдохновенья,трудился над отделкой фраз,исполнен воли и терпенья.А вот сейчас, увы, страшусьбумаги, девственной страницы,попробуй написать, что Русьпокинули на зиму птицы,как скажут: ясен нам намек;понятно, кто летит на Запад,а мне-то было невдомек;что ж, напишу про запах затхлыйна чердаке, опять резониным в язвительной рацее,мол, значит вреден нам озон,увы, латинского лицея.Я, помню, как-то сочинилдве-три строфы про град и ветер;еще не высох след чернил,как вдруг редактор мне заметил,что я тащу его в капкан,что я намеренно подставилего, что здесь стриптиз, канкан,и это против всяких правил…Хотя о чем я говорю,о чем втроем болтаем сдуру,я слышал — точно к январюотменят всякую цензуру.Вот уж тогда пойдет писатьгуберния, но кто печататьвозьмется, я хотел бы знать;и не погаснет ли свеча та,что столько ветреных вековгорела на столе судьбою?Электролампочка стиховнам надиктует больше вдвое.Но — ша! Брюзжать довольно мне.Вот гонорар вчерашний. Кофепора испить. Я как в огнеот жажды. Словно на Голгофе.Видать, вчера перекурил.Забыл, когда общался с Фебом.Он не под нашим небом жил.Читатель:Вы правы. Я пойду за хлебом.Жена сказала поутру,чтобы купил батончик в центре,он здесь вкусней… Лишь лоб утруи — в булочную, словно в церковь,отправлюсь. Булочных в Москве,что ни неделя, меньше что-то;а так как я вам не аскет,хлеб есть первейшая забота.Стихи, понятно, подождут.Ценителей найдут в Париже.Два вида есть труда, но трудфизический мне как-то ближе.Читатель уходит. Поэт и редактор, не сговариваясь, идут следом. Пить кофе. Шторы по-прежнему раздвинуты.29 октября
