Он пронзительно свистнул, и все бросились с кулаками на виттенбергских студиозусов. Людвиг тут же упал, выплёвывая передние зубы. Но с Альбрехтом нельзя было так шутить. Сила того самого изгоняемого дикого животного проснулась в нём. Мгновенно, ударами рук и ног, он раскидал избивавших, а одного схватил и так треснул головой о булыжную мостовую, что тот остался лежать без движения. Тяжело дыша, Фромбергер огляделся: кого бы ещё ударить, — но услышал слова, звучащие с гневом и печалью:
— Вы что творите?! Разве не знаете — сказано: возлюби ближнего своего, как самого себя? Изверги! Гореть вам в аду!
Перед толпой пьяных студентов стоял пожилой сухонький священник. Даже странно: откуда такой сильный голос в тщедушном теле?
— Проходи, святой отец! — раздражённо прервал его носач. — Твои постные нравоучения вызывают одну тошноту!
— Бог накажет тебя за эти слова! Обратись, ещё не поздно! — умоляюще крикнул старичок, но теперь его голос потонул в гомоне толпы:
— Уж кому гореть в аду — так это вам, церковникам, с вашей продажной курией! — кричали студенты. — Ваш Рим — вавилонская блудница! Попы врут! Торгуют индульгенциями! Тянут деньги с народа! Зачем Богу ваше гнилое посредничество? Давно пора освободить мир от вас!
— Тихо! — пробасил, перекрывая всех, подвязанный. — Други, хватит говорить, будем делать. Освободим мир хотя бы от одного лицемера, который имеет наглость вмешиваться в наши дела.
Священник съёжился и попятился назад, но его уже окружили. Двое пьяниц схватили его под руки и с силой бросили своим товарищам напротив. Те, кое-как поймав, швырнули следующим, но там поймать уже не успели. Старичок рухнул на мостовую, будто куль с соломой. Озверевшие студиозусы бросились пинать его. Про Альбрехта с Людвигом все забыли. Они незаметно отступили в узкий переулок и помчались наутёк.
Через несколько кварталов, на какой-то широкой пустынной улице, освещённой фонарями, они остановились. Пьяные голоса уже не слышались. Стояла тишина. С ночного неба слетали редкие пушистые снежинки.
— Звери вавилонские, — шепелявя из-за выбитых зубов, бормотал Людвиг. — Это ж надо, как не везёт нынче моему светлому челу, — добавил он, ощупывая то нос, то рот.
— Действительно, звери. — Альбрехт всё никак не мог прийти в себя от увиденного. — Пожалуй, забьют человека насмерть. Что он такого сделал?
— Старичок-то? — прищурился Людвиг и плюнул кровью. — Он нам сильно помог. Но сам он — человечек гниленький, раз пошёл в эту продажную шайку.
— Что уж такого в них продажного? — Альбрехт вспомнил знакомых священников из родного Виттенберга и вдруг опешил: — Слушай... но Лютер ведь тоже священник.
— Конечно. Поэтому я и не доверяю ему особо. Помяни моё слово, когда начнётся резня, он предаст всех.
— Какая ещё резня? — удивился Альбрехт.
— Фромбергер! — строго сказал Людвиг, наклоняя к товарищу грязное, сильно распухшее лицо. — Не пугай меня своей тупостью. Ты что, не видишь, к чему всё идёт? Народ еле сдерживается. Скоро пойдёт громить клириков и тех, кто их покрывает.
Альбрехту представилась осада курфюрстовского замка. Крайне неприятная перспектива! Он поёжился и отогнал мрачные мысли.
— Не верю я, что всё так серьёзно. Рим в союзе с нашим императором, ты разве не знаешь?
Товарищ сосредоточенно вышагивал рядом, изредка трогая пальцем разбитую губу. Они уже вышли из города и брели по тропинке, ведущей к замку.
— Знаю. Но я знаю ещё много чего другого. Не всё так однозначно в мире...
— Послушай, — перебил его Альбрехт, — а замок-то заперт ночью. Куда мы так спешим?
— Вот чёр-рт! — выругался Людвиг. — Всю ночь бродить по такому холоду! И в таверну ту не пойдёшь! А другие уже закрыты.
— Представь себе, что ты — паломник, — съехидничал Фромбергер, толкая товарища в бок.
— Я паломник?! — воскликнул тот. — Ну если только колесо Фортуны переедет меня. Лишь тогда я, может, смогу присоединиться к этому стаду умалишённых.
До Барселоны Иниго добрался без приключений, но в городе перед ним встала серьёзная дилемма. Он был крайне недоволен открытием своего инкогнито в Манресе. Старуху Бениту не винил — та выдала его исключительно из человеколюбия. Чтобы поставить на ноги такого истощённого больного, требовалась хорошая еда и уход в течение нескольких месяцев. Как бы она обеспечила всё это без помощи «уважаемых»?
Теперь же он совершенно не хотел никому открываться. И средств для оплаты путешествия на корабле у него тоже не было. В Барселоне между тем жили две сеньоры, весьма продвинутые в духовной области, которые охотно помогали паломникам. Ему рассказала о них всё та же Бенита.
После долгих раздумий Лойола пришёл к выводу, что его страх быть узнанным — следствие всё той же гордыни. Поэтому собрался с духом и пошёл к одной из сеньор, предварительно потренировавшись делать «простонародное», как ему казалось, выражение лица. Слуги провели его в домашнюю оранжерею, где госпожа, одетая в простое чёрное платье, ухаживала за растениями.
— И куда ты хочешь плыть? — спросила она, выслушав просьбу.
