Сказать, что на душе князя Игоря было тяжко, это ничего не сказать. Холодный и по-осеннему заунывно-долгий, уже несколько дней подряд льющий дождь не мог отвлечь от чёрных дум. Жилистое тело князя в промокшей одежде застыло вместе с холодной и пустой душой, в которой невероятно противной желчью растеклась горечь поражения, отравляя душу и мысли. Тело онемело и почти не ощущалось, казалось, если сейчас острым ножом резануть руку, то и боли не почувствуется. Когда вдали обрисовались очертания Киева-града, стало ещё горше. Дождь прекратился и прояснил до последней мелочи небосклон. Из-за поредевших туч вышло златокудрое светило, быстро согревая воздух и озябших воинов, подсушивая одежду и ветрила. Упрямая память, как нарочно, разворошила воспоминания про цветистые паруса на лодьях дядьки Ольга, когда те возвращались из победного похода на Царьград.
Горечь поражения стала почти невыносимой, синие очи Игоря потемнели, как небо в час грозы, а уязвлённое самолюбие рвало и терзало душу ещё более, чем в роковой час, когда остатки его дружины выходили из неравной битвы в Итиле. Игорь прикрыл очи, чтобы справиться с накатившим отчаянием. Добре, что воевода Фарлаф идёт на другой лодье, – видеть сейчас его остановившийся взор, в котором, будто в стоячей морской воде, отражается миг гибели его сына Айка, ещё горше. Как славно всё начиналось, и какой обернулось потерей… – с болью глядя на приближающийся с каждым гребком вёсел родной град, думал Игорь. – Что теперь с той богатой добычи, что лежит в немногих уцелевших лодьях, если большая часть войска осталась на дне Великой реки и на берегу мерзкого Итиля. Мало кого из погибших удалось забрать и сжечь на погребальном костре у Переволока…
А потом, когда после выхода из Дона и Сурожского моря, недолго стояли в Корчеве, собираясь с силами, настигло новое горе. Пришла весть из Булгар-града, что Новгородская дружина почти вся уничтожена булгарами. Из трёх тысяч воинов спаслась едва десятая часть, а могучий богатырь Руяр убит в неравной битве и уже мёртвым повешен на дереве…
Когда прощались со Свентовидовым воином на переволоке, никто и подумать не мог, что хазары упредят волжских булгар о том, что будут идти новгородцы с великой добычей и малым числом.
«Ты, Игорь, попал в ловушку собственной победы. Так бывает с добрыми воинами, – сила и отвага не всегда сочетаются с мудростью». – услышал погружённый в горестные раздумья князь густой голос своего дядьки и наставника Ольга. Игорь даже вздрогнул от неожиданности, столь явственным он был.
«Князь не может прилюдно выказывать своих чувств, что бы ни случилось, – радость или беда крайняя. Князь – всегда надежда и опора, она должна быть прочной, как булат харалужный, и устойчивой, как Священный Дуб», – снова прозвучал голос Олега Вещего, заставив вспомнить, что именно этими словами дядька не раз наставлял их с Олегом-младшим. И опять пошло видение, как он, Игорь, с нетерпением ожидал возвращения конных и лодейных дружин из Царьградского похода. А сейчас Олег, наверное, с тем же нетерпением взирает на приближающиеся лодьи… Предстоящая встреча с «братом», который начнёт зудеть, как он был прав, когда высказался против похода, и лики родных, которые сейчас с надеждой вглядываются в паруса и ещё не знают о гибели своих воев… – это терзало душу крепче самой глубокой раны. Жилистые руки князя до боли сжимали лодейный брус, но Игорь того не замечал, стараясь совладать с собой.
С пустыми очами сошёл он на пристань Почайны.
Родичи выживших воинов бросились к своим мужьям, отцам и суженым и тихо плакали от радости. А среди вдов и сирот всё более разрастались глубокие и горестные рыдания. Мать Огнеяра, стоявшая с младшей дочерью в толпе взволнованных женщин, трепеща от внутренней дрожи, очами и сердцем, и всеми чувствами материнскими старалась уловить, почуять, узреть среди поредевших киевских воев двух самых дорогих мужчин – своего старшего сына и его восприемного отца Руяра. Расшитый на челе мелким речным жемчугом повойник и накинутый сверху белый женский убрус, украшенный по краю шитьём, прятали некогда золотистые, а теперь наполовину седые власы Дивооки. Искусанные от волнения уста что-то шептали, но их разобрать не могла даже прильнувшая к материнской плахте светловолосая девчушка лет пяти с огромными, как лесные озерца, очами. Вдруг зерцала очей Дивооки замутились, а сердце, на миг, остановив гулкую стукотню, снова забилось радостно и счастливо:
– Он, он! Благодарю тебя, любый, благодарю, Божедар, что сохранил нашего сына! – срываясь на радостный плач, молвила жена и крепко схватив за руку дочь, шагнула к лодьям, из которых выходили воины. Дочь растерянно глядела вокруг, не разумея, с кем это матушка беседу ведёт. Мрачный, как и у остальных воинов, лик Огнеяра засветился, когда он узрел пред собою мать и младшую сестрёнку. Он подхватил малышку шуйцей, а перевязанной десницей осторожно приобнял мать.
– Ты ранен, сынок? – забеспокоилась Дивоока.
