Долгими зимними вечерами лесная жительница чесала и готовила кудель к пряже, сучила нить, наматывая её на веретено.
– Два зубчика на лопастке сломались, – посетовала она.
– Так и без сих зубцов кудель добре держится, – заметил Лемеш.
– Как ты не разумеешь, то ведь не просто зубцы, а дни седмицы. Тут ведь всё годовое коло прописано. А ну-ка, отгадай загадку, – лукаво прищурилась она: – Стоит дом в двенадцать окон, в каждом окне по четыре девицы, у каждой девицы по семи веретён, у каждого веретена своё имя!
– Ну, ты сама подсказала: в годовом коле двенадцать месяцев, в каждом месяце четыре седмицы, а у каждого дня седмицы своё имя: Сврог-день, Дива-день, Триглав-день, Перун-день, Макошь-день, Купал-день и Свентовид-день.
– Верно, вот и у меня на лопастке, видишь, солнышко о двенадцати лучиках вырезано, а сверху семь дней-зубцов должно быть, только пятый с шестым сломались. А сие ведь тоже на нить влияет, у нас, жён, считается – какова нить, такова и жизнь…
Рядом с собой Утица всегда ставила туесок с клюквой, чтобы обильнее была слюна, которой она постоянно смачивала нить. Пряжу с веретён она потом перематывала на мотовило, считая и перевязывая пасмы. Одно пасмо пряжи состояло из шестидесяти нитей.
– Для доброго холста девять пасм надо, – поясняла Утица, – вот я их на этот мот-девятерник и накручиваю, из него получится основа одной стены холста. Ещё столько же надо для утка. Мотки с пряжей потом надо замочить в отваре овсяной соломы и мякины и выморозить в ядрёные весенние дни, тогда морозец да солнышко выведут из пряжи всю жёсткость и серость – суроветь – и она станет белой да мягкой.
– Мудрёны ваши дела женские. Скора ты, Утица, на руку, да и на ногу не менее быстра, – не в силах сдержать восхищение необычной женой, молвил огнищанин. Хозяйка лесной избушки не была дородной да крепкой телом, как он себе в мечтах представлял помощницу и жену, да своей расторопностью и особенной самостоятельностью Утица вызывала уважение у него, как воина и огнищанина. Видно оттого долгие беседы с ней были занимательны, и время в них проходило незаметно. Он что-нибудь ладил или выстругивал ножом, и они неспешно рассказывали друг другу о своей прежней жизни.
– Родных-то я не помню, кочевники сгубили, когда малой была, – поведала лесная жена. Чужие люди выходили и за схожесть с птицей Утицей назвали, а я и не в обиде, хоть они порой норовом и круты были. Потом померли один за другим, а я перебралась в лесную избушку отчима, теперь сама живу.
– Давно?
– Да уж лет десять…
Лемеша тронула судьба сей женщины, потому как была схожей с его давним горем. «Видно, из-за неброского вида она и не вышла замуж, – подумалось огнищанину, – такая же неприметная, зато утица – птаха верная и заботливая». И сие было действительно так, – хозяйственней и сноровистей жену ещё было поискать, она, подобно Лемешу, всё умела делать сама, – и прясть, и сеять, и жать, и за скотиной смотреть, в хате и на огороде у неё было всё ухожено. За отсутствием мужа все тяжёлые работы тоже приходилось делать, – и жерди тесать, и плетень вокруг усадьбы плести, и камышовую крышу на коровнике подправлять. Телегу умела починить, лошадь запрягать и верхом на ней ездить.
– И что, к тебе, такой хозяйке, никто не сватался? – не выдержал в один из таких вечеров Лемеш.
– Отчего ж не сватался… – как-то замкнулась и помедлила с ответом жена. – Когда в селище жила, пару раз были сваты, да не вышло… А теперь я редко с людьми беседую, больше со зверями да Лесовиками. Только по крайней надобности к людям выхожу, привыкла уже.
Едва она это произнесла, как где-то совсем близко послышались волчьи завывания. Лемеш встревожился за домашний скот, схватил топор и тулуп, намереваясь выйти из жилища.
– Не ходи, – остановила его Утица. – Я долго прожила в лесу и разумею язык зверей, не собираются волки резать твоих коров и овец. Перед охотой, собирая стаю, они по-другому воют, так что не опасайся зазря.
Огнищанин, видя её полное спокойствие, пожал плечами и нехотя поставил топор на место.
Но однажды, когда полнолунной ночью волки выли особо громко, он, проснувшись, позвал Утицу, что спала за конопляной занавеской у печи. Ответа не было, он снова позвал, а потом, опираясь на свою рогатину, прошёл, отодвинул занавеску и… узрел пустое ложе. Он вначале подумал, что вышла она по нужде и сейчас вернётся, но время шло, а лесная жительница не возвращалась. Лемеш заволновался, споро оделся, взял свой топор, нож и, ковыляя, как мог быстро, заторопился к выходу из землянки. Он был уже у самой двери, когда та отворилась и вошла Утица.
– Чего вскочил-то? – слегка растерянно молвила жена, видимо не ожидавшая увидеть Лемеша в «боевом» облачении.
– Так волки же, и тебя нет, – ещё более растерянно молвил он, видя, что странная жена цела и не выглядит испуганной.
