– Пред богами нашими пресветлыми Велесом, Перуном и Макошью, пред нашими предками возжигаем огонь сей священный в знак сотворения нового рода и клятву над Огнебогом даём, руки наши соединив, и словом крепким и жертвой малой её подтверждаем, – торжественным, чуть сипловатым голосом молвил Лемеш, беря шуйцей десницу взволнованной Утицы. Вышитый свадебный рушник, хранившийся многие годы в берестяном сундучке жены, обвил их крепко сцепившиеся перстами руки. Огонь священного свадебного костра входил в простёртые над ним руки молодых и расходился по телам, соединённым отныне обрядовым действом для новой совместной жизни.
– Клянусь пред богами и предками быть верным жене моей Утице, любить её и быть с ней до смертного часа, как в радости, так и в печали! – молвил огнищанин, и голос его чуть дрогнул.
– Клянусь перед богами и предками, быть верной мужу моему Лемешу, любить его, заботиться и быть единой с ним на тот век, какой отпущен мне в явском мире! – Так же волнуясь, проговорила жена.
В огонь посыпалось зерно, полилось молоко и мёд.
– Сладко! – молвил Лемеш и, поглядев друг на друга, они скрепили клятву верности крепким поцелуем.
Тогда был первый весенний месяц белояр, а нынче уже студич. Лето пролетело, как единый миг. И теперь он опять стоит перед богами, чтобы просить их о здравии для Утицы и нарождающегося чада. Только требы взять забыл.
– Приду позже, как всё сладится, – проговорил то ли себе, то ли кумирам огнищанин и поспешил вернуться домой.
Повитуха встретила его с тревогой:
– Вторые сутки уже, как дитя не выходит, плод повёрнут неправильно, надо что-то решать, пока беды не стряслось…
– Что решать? – не понял Лемеш.
– Помочь надо, да тут опасность дитятке или матери, а коли далее на самотёк пустить, загинуть оба могут…
– Ты хочешь сказать… я должен выбрать… – задыхаясь от охватившего его волнения, страшно расширил очи огнищанин.
– Я, конечно, сделаю, что могу, – быстро забубнила повитуха, опуская очи, – и будем богов молить о здравии, только ты, как отец и муж, должен слово молвить…
– Спасайте…его! Его! – вдруг, видимо, из последних сил прокричала из-за конопляной занавеси Утица.
Огнищанин застонал, обхватив голову руками:
– Да что же это… как это… как можно…
– Ты вот что, отец, иди пока, иди, – устало молвила повитуха, беря нож. И повернулась к помощнице: – Приготовь иглу и нить, потом зашить надо будет… Ничего, всё сделаем, как надо…
Лемеш сидел прямо на снегу, но не чуял холода, его огнём палило изнутри. И вдруг из нутра землянки послышались не стоны и крики, а тонкий высокий голос младенца. Огнищанин сорвался с места.
– Сын! – известила повитуха, входя из-за занавески с кричащим мальцом. Они с помощницей омыли младенца в воде из талого снега, завернули в мягкую холстинку, загодя вытканную Утицей, и повитуха, передав пищащий свёрток Лемешу, поспешила опять к роженице.
За занавеской было подозрительно тихо, может, жена уснула? Так, говорят, нельзя спать сразу после родов… Лемеш несмело заглянул в укромный уголок возле печки, в котором пряталась Утица, когда выхаживала его, раненого, и который теперь стал родовой колыбелью в его избушке. Он узрел, что лик Утицы обострился, был бледен даже в свете плошки, только очи блестели, как угольки.
– Ничего не могу поделать, руда не останавливается, – глухо молвила повитуха. – Завари крапивы, живо, – велела она помощнице, – там у меня в оклунке пучок сухой есть.
– Гляди, милая, вот он, наш сын, ты чудо свершила, вот оно… – Проговорил взволнованный огнищанин, держа в огрубевших от работы руках, как нечто самое хрупкое на свете, живой свёрток с только что омытым младенцем. Он присел рядом с женой, осторожно и бережно показывая ей мальца. – Может, покормить надо, – обернулся он к повитухе. – К груди материнской приложить?
– Нет у неё молока, перегорело всё в родах горячечных, – тяжко вздохнула та.
Крапивное варево было готово, но Утица смогла сделать только глоток, остальное пролилось. Жива в ней иссякала на очах поражённого горем мужа. Передав мальца помощнице, дрожащей натруженной рукой он взял тонкую почти невесомую длань жены. Нечто подобие улыбки, печальной и радостной одновременно, озарило лик Утицы.
– Вот и выполнили мы слово, перед богами изречённое… до смертного часа вместе были… – молвила она едва слышно. Потом речь её стала несвязной, она ещё что-то шептала, еле шевеля устами, и, не находящий себе места, Лемеш слышал скорее уже её мысли, а не слова. – Всё-таки мы смогли одолеть… сын у нас, сын… береги его… Я с тобой завсегда буду, любый…
Оба понимали, что обессиленная Утица тихо уходит в навь, и никто не в силах того ухода остановить. Как страшно, когда на твоих руках умирает самый близкий человек, ты разумеешь это, но ничего поделать не можешь. Последние мгновения истекают вместе с рудой, ты сильный телом, но не можешь остановить истечения живы из самого дорогого человека, и в сей миг не только понимаешь разумом, но и чувствуешь всем своим рвущимся на части сердцем и каждой внутренней струной и жилой, что расстаёшься с самым дорогим человеком навсегда!
