Его неразвитость, безвкусица и пошлые словоновшества в соединении с его завидно чистой, свободно лившейся поэтической дикцией создали особый, странный жанр, представляющий, под покровом банальности, запоздалый приход тургеневщины в поэзию».
Один из поэтов русского зарубежья Довид Кнут подчёркивал, кем был Северянин для молодого поколения 1920-х годов: «...только трое воплощали в своём облике тип поэта, каким представляли его романтики прошлого столетия. Эти трое — Бальмонт, Северянин и Марина Цветаева».
В письме Владимиру Соломоновичу Познеру от 13 мая 1929 года по поводу вышедшей в свет его книги Борис Пастернак призывал автора «к масштабам и пропорциям», обращая внимание адресата на то, что ему изменил такт в главе о Северянине: «Тут Вы тему обидно упростили, тем её исказив. А трагедия Асеева есть трагедия природного поэта, перелегкомысленничавшего несколько по-иному, нежели Бальмонт и Северянин, потому что тут не искусство, но
Северянин воплотил одно из главных противоречий поэтической эпохи — стремление к изощрённости стихотворной формы и, одновременно, к демократизации поэзии, к расширению лексической базы за счёт языка газет, политики, науки, социального жаргона. Его опыт не оставил равнодушными современных ему поэтов и стал для многих своеобразной точкой отсчёта. Обаяние яркой и музыкальной поэзии Игоря Северянина ощутили многие поэты от Маяковского и Есенина до пролетарских поэтов. Основанная на архивных источниках биография поэта позволяет глубже понять диалектику развития его литературного мифа и жизни и раскрывает место Северянина в литературном процессе в связи с отечественной и мировой традицией.
Не случайно Михаил Зенкевич, определяя в начале 1920-х годов место и роль Маяковского, вспоминал именно о Северянине: «Маяковского выдвинула в первые ряды поэзии война и главным образом революция, на события которой он сумел прежде всех и громогласнее всех отозваться. Для 1918 и 1919 годов в разгар революции он делается тем же, чем до него накануне войны в 1912 и 1913 годах был Игорь Северянин: центром всеобщего внимания, королём молодой поэзии, которому взапуски подражают почти все начинающие поэты, не исключая и претендующих на особое привилегированное положение так называемых “пролетарских поэтов из пролеткультов”».
«Северянизмы» действительно нередки в революционно-романтической поэзии пролеткультовцев, где «титан-народ, как некий маг, / Поэзит жизнь светлее сказки» (Николай Власов-Окский). Или другой пример — стихотворение «Мы победим» Михаила Герасимова:
И много позже голос Северянина сквозь державинскую традицию слышится в стихах Даниила Хармса «Я гений» (1935):
Александр Межиров в статье, посвящённой столетию со дня рождения Северянина, писал: «Влияние, оказанное Северяниным на поэзию XX века, огромно. Его псевдосалонным жаргоном, непосредственным синтаксисом облучены строки Маяковского, Пастернака, послереволюционного Есенина и многих-многих других».
Так и мы шли, читая стихи Игоря Северянина, доверяя его голосу, подчас романтически-восторженному, иногда ироничному или шутливому, его искреннему разговору с читателем. Местами, как говорил Владимир Набоков, биография превращалась в библиографию или, напротив, человеческое, по определению Андрея Платонова, подавляло поэтическое. Но в присущих поэту диссонансах, мы надеемся, Игорь Северянин останется в нашей памяти именно таким:
