Игра полностью

— Моего профессионального соответствия. Грейсон заявил, что я некомпетентен.

Джеймсон покачал головой.

— Какая прелесть, — пробормотал он.

Блум поблагодарила куратора за уделенное время и повесила трубку.

— Как я и думала, — сказала она. — Итак, о чем это нам говорит? О том, что двое из них врут. Лана — о том, куда уезжала и чем занималась все эти годы, Грейсон — о том, насколько успешно он учится. Муж Фэй Грэм считал, что она была несчастна, так что мы, возможно, имеем дело с людьми, которые хотели сбежать.

— Либби могла солгать, когда заявила, что Стюарт был счастлив.

— Вполне возможно. Но вряд ли Джефф обманывал меня. Он искренне верит, что его сын прекрасно учится, поскольку слышал это от самого Грейсона. И ты ведь не думаешь, что Джейн обманывает, так? Она вполне могла не знать, что вся служба ее матери в армии — выдумки.

— Господи, ну конечно, не знала, — согласился Джеймсон.

— У меня сложилось впечатление, что Фэй Грэм не говорила мужу, как ненавистна ей роль матери. Он сам сделал это предположение на основе ее поступков.

— Значит, их семьи в неведении? — подытожил Джеймсон.

Блум улыбнулась коллеге, дождалась, когда он кивнет, и сказала:

— Семьи всегда в неведении. Знаешь, с кем я хотела бы побеседовать? С человеком, который два года назад уволил Стюарта Роуз-Батлера из аэропорта Лидс-Брэдфорд.

Джеймсон кивнул:

— Да, Либби говорила об этом уклончиво. Я разберусь.

— Выясни, нельзя ли устроить разговор с ним завтра утром. А сейчас мне пора на консультацию в Ислингтон. — Блум взглянула на часы и начала собираться. — Если сможешь, договорись о видеоконференции. Хорошо бы видеть выражение лица собеседника, когда мы будем расспрашивать его об увольнении. Надеюсь, так мы поймем, какого он на самом деле мнения о Стюарте.

— У тебя уже есть гипотезы, да? — догадался Джеймсон. — Сразу видно.

Серафина сидела в комнате и слушала, как за дверью разговаривают ее мать и доктор Блум. Мама давала свой обычный концерт «все это в первую очередь я, я, я». Серафина слышала, как она говорит: «Да что с ней такое? Почему она не реагирует? Неужели что-то держит в себе? Не хочу, чтобы она росла проблемной».

Серафина улыбнулась. Проблемной.

— Пенни, пожалуйста, поверьте: я делаю все, что в моих силах, чтобы помочь Серафине, — голос доктора Блум звучал авторитетно. Серафина мысленно взяла себе на заметку научиться говорить таким же тоном.

— Но что она говорит? О чем думает? Из нее же слова не вытянешь, — ответила ее мать.

— Увы, мне нельзя разглашать сказанное во время сеансов. Серафина должна знать, что может доверять мне.

— Но я же ее мать, мне можно, — голос стал взвинченным. Серафина поняла, что слезы неминуемы.

— Для того чтобы действительно оказать помощь вашей дочери, чего вы наверняка хотите от меня, мне надо, чтобы она знала: мне можно рассказать что угодно и я не передам это ни одной живой душе.

Серафина заподозрила, что доктору Блум известно, что она подслушивает, и этот разговор предназначен в первую очередь для ее ушей.

Блум продолжала:

— А обычно Серафина разговаривает с вами? — Молчание. — Значит, ее замкнутость — обычное явление? Вот в этом и постарайтесь найти утешение. Меня гораздо сильнее встревожило бы поведение вашей дочери, несвойственное ей.

Через несколько минут доктор Блум открыла дверь и вошла в комнату, где проходили консультации. Она села на свое место, положила ногу на ногу и открыла на коленях записную книжку.

Серафина сидела так же, как во время предыдущих встреч: спина прямая, ступни и колени вместе, руки на коленях. Она не знала, что означает новая поза доктора, поэтому сомневалась в том, что ее стоит отзеркалить.

— Доброе утро, доктор Блум, — мило улыбнулась Серафина. — Как дела?

— Спасибо, у меня все хорошо. А у тебя?

— Сегодня узнала результаты пробной работы по математике на аттестат. Получила высший балл.

— Поздравляю. Ты наверняка рада.

Серафина и вправду радовалась, точнее, была в восторге.

— А что насчет расследования? — продолжала доктор Блум.

— Ничего. Все еще ждут, когда Дундук очнется и расскажет свою версию событий. — Серафина заметила, как доктор Блум вопросительно приподняла брови. — Мы зовем смотрителя Дундук Даррен… потому что он правда такой.

— Дундук Даррен. Кто это придумал?

— Мы.

— Ты и твои подруги?

Серафина кивнула.

— Расскажи мне о них.

— Они… обычные.

— Обычные хорошие или обычные плохие?

А разве так говорят — «обычные хорошие»?

— Просто обычные.

— Милые?

— Ага.

А что такого?

— Клодия в вашей компании?

Стерва.

— Да.

— Ты близка с Клодией?

— Мы общаемся в школе.

— А вне школы?

— Немного, но мне нравится заниматься своими делами. А Клодии и Руби лишь бы устраивать пижамные вечеринки и делать друг другу макияж. Занудство.

— А чем нравится заниматься тебе?

— Развлекаться.

— Как?

Серафина пожала плечами:

— Делать что-нибудь. Пробовать. Изучать.

— Как бы ты сравнила себя с подругами? Допустим, по десятибалльной шкале, где десять баллов — высшая оценка. Сколько бы ты дала себе?

Десять.

— Пожалуй, семь или восемь.

— А твоим подругам?

— Три.