– Чай-то у меня знатный. Жалко, самовара нет нормального, да к тому и дрова надобны, вот пока такой принесли прихожанки местные, ну и на том спасибо, – сказал старик и, добавив кипятка, протянул мне чашку.
Чтобы не обжечься, я отпил совсем немного, но даже этого малого хватило, чтобы понять вкус. Чай был великолепный, вкус не удавалось уловить, в секунду менялось множество приятных ощущений. Я никогда не пробовал такого чая даже в хороших ресторанах города.
– Так я и не пойму, живете вы тут, или трудитесь, или просто иногда посещаете? – поинтересовался я у своего нового собеседника.
– Живу, – отпив чайку, поведал Федотович. – Раньше просто ходил иногда, дорожки чистил да могилки прибирал, молодым-то некогда все, – улыбнулся он, мне от этого на душе стало как-то тоскливо, ведь он и про меня говорил.– Жил в селе, а как лет восемь назад мою старушку-жену схоронил, сюда вот и перебрался, вроде как поближе к ней да к дочери, она у меня тут еще раньше лежит.
Расспрашивать его о дочери я не стал, тяжело это слушать, да и не хорошо у едва знакомого человека в душе копаться.
– Дом продал – продолжил он – на вырученное вот ремонт часовни и сделали, мужики из села помогли, кто чем мог. Всем миром сладили, теперь уже навсегда сюда перебрался. Зато при деле. Я отпил еще чая, за окном началась прямо метель, снег разбушевался.
– А что ж, батюшки нет здесь никакого, часовня ж вроде?
– Давно уж никого, раньше был один, Афанасий, – вспоминал житель часовни.– Да тот потом в город уехал, кому здесь охота в одиночестве сидеть.
– Чай у вас и правда превосходный, – похвалил я старика.
– Вот и тетке твоей, Анне, тоже очень нравился, – сказал Федотович.– Любили мы чай пить с ней, душевно так сидели каждый раз, – задумчиво произнес он, – бывало, придет ко мне, – немного промолчав, продолжил он, – и говорит – дед Захар, как у тебя получается так на Бога не обижаться и в часовне жить, после того как он ни жену, ни дочь твою не уберег. Вот это вопрос, Антош, искренний, настоящий. Любила она вопросом всю душу вывернуть, а я потом объясняю, мы разговариваем, вместе правду ищем, – в глазах старика теплились воспоминания. – Потом уже она сама меня поучала,– улыбнулся он, – наставления давала перед тем, как покинуть.
– Что за наставления?– спросил я.
– Да о разном. Ей многое открылось тогда, чего другим понять жизни не хватает. Из нее энергия ключом всегда била, не могла она этой жизнью насытиться, не могла… всего достигла, и даже получилось лучше чем у других… только чувствовала, что все это не то, и искала иного.
– Чего же?– как завороженный спросил я
– Ответа, – сказал старик, глядя в глаза,– на вопрос, зачем мы живем.
– Она нашла его?
– Я уверен, что да. Ты ведь не ожидал увидеть там ее могилу? – спросил вдруг старик.
– Да. Я знал, что она болела, но думал, что все обошлось тогда, – попытался оправдаться я.
– Ну, тогда послушай, я рассказываю ее историю всем, дабы никто не забыл, но чтобы многие задумались о том, чему свидетелями мы стали. Удивительной она была. Всегда хотела все успеть, младшая в семье – была первой в жизни. Она долго искала себя… нашла в семье, в работе… достигла высот. Вот только душа ее этими победами не была довольна, в душе по-прежнему было достаточно пустоты. И она нашла, чем заполнить эту пустоту, она заполнила ее верой в то, что Бог существует и он нуждается в ней так же сильно, как она в нем.
– Распятый Бог, – не понимая зачем, пробормотал я.
– Да, тот самый, – подхватил старик.– Она стала жить так, как он завещал нам, но суета дней и быт отдалили ее от этих идеалов. И она вернулась к привычному укладу жизни всех людей. Сложно это, по – Божьему жить. В одночасье принять себя нового.
– Нового?
– Ну, например, если раньше можно было без зазрения совести человеку другому нахамить или как-то его обидеть, то после того, как в Бога уверовал, так не получится, будешь маяться, чувствовать себя виноватым. Границы добра и зла становятся очень четкими, и тебя поначалу тяготит ответственность за нехорошие поступки, которые ты совершаешь по привычке. Поэтому многие и возвращаются к тому, что знакомо, к привычному укладу жизни, без Бога.
Я молча кивнул, дав Федотовичу понять, что он может продолжить рассказ.
