Иногда мне снится то, что происходило в Дистрикте в мое отсутствие. Мощный взрыв разрывает отца на кусочки. По рушащимся стенам шахты льются реки крови. Миротворцы первыми узнают о случившемся и спешат в Деревню Победителей, чтобы сообщить семье о потере. Я будто стою рядом, в двух шагах, но не могу сделать ни шага, чтобы спасти родного человека. А затем сон меняется, и я вижу перед собой президента Сноу. Я что-то кричу ему, но он лишь растягивает змеиные губы в злорадной улыбке и поздравляет меня с победой.
Однажды ночью снится зеркало — громадное, от пола до потолка. Ни о чем не подозревая, заглядываю в него, ожидая увидеть собственное отражение. Однако вместо этого вижу чудовище, мало похожее как на обычного человека, так и на раскрашенных капитолийцей. Оно даже страшнее самого ужасного и уродливого переродка. Кто-то нашептывает мне то, что я уже и так знаю: «Это ты. То, кем ты стала. То, какой сделали тебя Игры».
После таких ночей меня часто посещает мысль о самоубийстве. Я тщетно пытаюсь найти хоть что-то, что могло бы заставить меня задержаться в этом мире, понимая, что мне уже нет дела ни до чего. Когда в очередном приступе я вытаскиваю из кармана нож, приходиться сдерживаться, чтобы не прекратить всего одним движением затянувшийся ночной кошмар, в который превратилась моя жизнь. Я подолгу держу заточенный клинок над запястьем, уговаривая себя отступить от края, к которому приблизилась, и опустить лезвие. Пока мне это удается, и все заканчивается очередной царапиной, но я знаю, что однажды все-таки сделаю тот единственный, роковой шаг, отделяющий меня от черты, за гранью которой ждет свобода. Я помню слова ментора, но все меньше верю им. Пока есть Капитолий, пока жив Сноу, мы можем стать свободными лишь после смерти, но никак не при жизни. Этого не исправить, не изменить. А я устала от постоянного страха за себя и родных, от вечной тревоги, от мучительной неизвестности. Призраки были не правы, я не живу. Я чувствую себя мертвой, по ошибке задержавшейся в мире живых. Не могу понять, что удерживает меня здесь. Одна часть моего сознания хочет остаться, желая вновь стать одной из тех, кого я вижу каждый день в Дистрикте — живых и здоровых людей, знающих, зачем они живут и что ждет их завтра. Другая понимает, что мне уже нет места среди них, что моя участь отличается от их судеб. Я словно провалилась в болото, и теперь оно постепенно затягивает меня все глубже, не давая даже лишний раз вздохнуть. Делаю резкие, судорожные движения, стараясь выбраться на поверхность, но лишь напрасно трачу силы.
Кажется, будто родители искренне желают помочь мне, но не знают как. Им больше не понять меня: пропасть между нами становится все шире и глубже. Отчего-то я уверена, что помочь мне может лишь один человек — тот, который сам перенес все последствия Голодных Игр. Вот только он не спешит мне на помощь. Чуть раньше, когда во мне еще теплилась слабая надежда на спасение, я ждала, что Хеймитч придет, что вытащит меня из этого болота, что вернет к жизни. Но шли дни, а ментор не появлялся. Может, я была права, думая, что его привязанность ко мне не настолько сильна, и, стоит ему вернуться к привычному образу жизни, как единственным желанным спутником станет алкоголь?
Сколько раз, проходя мимо его дома, я хотела взлететь по ступенькам, без стука ворваться в комнату, подойти к нему и, крепко обняв, сказать: «Ты нужен мне». И, тем не менее, останавливала себя, не в силах переступить через собственные принципы и гордость. У меня ведь все в порядке, что бы ни случилось. Хоть я и готова признать, насколько все плохо, не могу признаться в этом никому другому, кроме себя. Даже Хеймитчу. Я так долго носила маску сильной и смелой девушки, что сама не заметила, как она приросла к лицу, не позволяя мне показывать и тени эмоций даже близким людям. А потому, когда однажды я не выдерживаю и кончиками пальцев едва касаюсь подвески, слабо надеясь на то, что ментор почувствует мое состояние, то самое чудовище внутри меня заставляет убрать руки в карманы и признать: не нужно ждать помощи. Никто не поможет. Никто не придет. С того дня я больше не вспоминаю о менторе, убедив себя в том, что он забыл обо мне. Что добровольное одиночное заключение оказалось для него более предпочтительным, чем компания бывшего трибута.
