Звуки музыки стихают. Последняя нота обрывается, знаменуя конец церемонии Жатвы и начало следующего этапа подготовки к Семьдесят Четвертым Голодным Играм. Эффи еще раз желает удачи Дистрикту-12. Миротворцы окружают Примроуз и Пита и неотступно следуют за ними, пока они проходят вглубь сцены и скрываются в Доме Правосудия. Я едва заметно вздрагиваю и передергиваю плечами, когда за их сгорбленными спинами закрываются массивные двери, обитые тонкими железными пластинами. Их стук отдается эхом где-то внутри, в сердце. Я думаю о том, что мне придется убивать снова и снова, пусть я и не вернусь на Арену. Теперь моим жертвами станут не соперники, но люди, которые, по замыслу Организаторов, должны были стать моими учениками и подопечными. Не профессиональные убийцы, но невинные и беспомощные дети. «Это не страшно» — уговариваю себя. Я — охотник. Они — мои жертвы. Я только что убила двух ни в чем не повинных людей и сделаю это вновь.
Отчего-то меня не покидает ощущение, что все увиденное и услышанное мной сегодня — теплые слова Эффи, боль Хеймитча, крик Китнисс, ужас Примроуз, страх Питера, мрачное молчание толпы — затишье перед бурей. Пусть не во всем Панеме — в моем собственном мире, который снова угрожает разрушить Капитолий. И никто не в силах предугадать, когда случится катастрофа и сколько жертв придется ей принести.
Уже стоя на пороге Дворца Правосудия, я не выдерживаю и оборачиваюсь. Люди расходятся по своим делам. Я вижу улыбки на их посветлевших лицах. И только один человек стоит посреди площадки и не сводит с меня серых глаз. В них так и нет той ненависти, которую я ждала. Ужас и страх сменили мучительная боль и неослабевающее чувство вины. Я лишь качаю головой. Сегодня больно всем, Китнисс. Каждому, кто ждал смертного приговора на той площадке. Каждому, кто в надежде на лучшее стоял на сцене. Каждому по-своему. Никто не в силах облегчить ту боль, что терзает нас день за днем. Все мы должны уметь справляться с ней сами.
========== Глава 31. Смех в лицо предрассудкам ==========
— Я не хотела, Хейм.
— Знаю. Ты не виновата.
— Почему так случилось? Почему я? Почему именно ее имя?
— Потому что, — чеканя каждое слово, говорит Хеймитч. — На твой вопрос нет и не может быть ответа.
— Ну спасибо, успокоил, — мой голос полон яда, за которым я пытаюсь скрыть необъяснимое чувство вины за случившееся.
— Об этом я тебя предупреждал, помнишь? — печально усмехается напарник. — Никогда не знаешь, что может произойти. А церемония Жатвы — самое непредсказуемое из всего того, что приходится пережить ментору.
Мы сидим в глубоких креслах в одной из многочисленных комнат Дома Правосудия. Трибутам дали несколько минут на то, чтобы поговорить с родными, а нам — чтобы подготовиться к отъезду. Скользя невидящим взглядом по многочисленным предметам мебели, думаю о том, правильно ли поступила, попрощавшись с родителями дома, в Деревне Победителей, и не разрешив им присутствовать на церемонии Жатвы. Ни им, ни мне не нужны лишние волнения. Они, как семья Победительницы, имеют право не приходить на Главную Площадь. Теперь мои родные — одни из тех, кому все равно. На самом деле это не так — пусть и отдаленно, но они все же представляют, в чем заключается работа ментора, и понимают, что если раньше я боролась за право остаться в живых, то теперь — за то, чтобы не сойти с ума. Быть ментором ничуть не менее опасно, чем стать трибутом. И я не хотела, чтобы мои близкие видели все те чувства, которые мне приходится испытывать, стоя на сцене в ожидании, когда будут оглашены имена новых жертв. Но сейчас я даже немного жалею о том, что их нет рядом.
Дверь распахивается, и в комнату врывается капитолийка. Судя по выражению лица, она слышала наши последние слова:
— Вы оба говорите так, словно трибуты Двенадцатого уже мертвы!
— А что ты предлагаешь, Бряк? Ты видела эту девчонку? У нее нет шансов, — раздраженно качает головой Хеймитч.
— Вот всегда ты так! — прикрикивает на него Эффи. — Я слышала от тебя те же самые слова в прошлом году, и что? Где та девочка, которого ты даже не хотел называть трибутом, настолько беззащитной она казалась? Она сидит рядом с тобой!
Я с любопытством смотрю на женщину. Никогда не думала, что ментор обсуждал меня со своей напарницей. Надо будет как-нибудь расспросить капитолийку о долгих годах работы с Хеймитчем.
— Ладно, признаю, в Эрике я ошибся, — сварливо отвечает Эбернети. — Но второй год атрибутом становится малолетка! Это слишком даже для меня!
