Это открытие было столь неожиданным, что невольно ему стало стыдно. Желание медленно отступило. Обмякнув, он сполз с нее и лег рядом. Притянул к себе, заботливо подоткнул одеяло. Она плакала. Сквозь слезы бормотала что-то о белом коне, который бесследно исчез. Он подумал, что она слегка перебрала.
У нее разламывалась голова. Потихоньку выбравшись из постели, она сошла вниз выпустить Ренату. Он спал, завернувшись с головой в одеяло, как в коконе, далеко отодвинувшись от нее, на самом краю кровати. Она кинула в рот горсть витаминов и аспирин. Ощущая себя несвежей, помятой. Долго чистила зубы и полоскала горло, взъерошенные сном волосы торчали в разные стороны. Глаза заплыли. Плакала? Да, плакала. Истеричка. Она сильно ущипнула себя за живот пониже пупка. Резкая боль принесла облегчение, открыла шлюзы болеутоляющей ненависти к себе. В детстве она слышала, что от щипков через кожу может проникнуть рак. Так сказал один взрослый человек — она уже не помнила кто, — увидев, как мальчишки щипали за грудь девочек.
Когда она спустилась в гостиную, он сидел на диване в одной футболке, без брюк, и читал газету. Для нее уже был готов кофе.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
— Что сегодня будем делать?
— А мы должны что-нибудь делать?
— После обеда надо уже собираться.
Он перевернул страницу.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.
— Нормально, — ответил он. И, помолчав, добавил: — А ты?
Ей уже ни о чем не хотелось говорить. Она начала рассеянно листать какой-то журнал. Внезапно небо прояснилось, и в комнату хлынуло целое море ослепительного света. Она взяла сигареты и вышла на веранду, хотя при одной мысли о курении ее начинало подташнивать. Но все-таки заставила себя закурить. Вдалеке бегала собака. Рената, полоумная, кидалась в воду у берега, пытаясь схватить зубами волну. «Ну что за глупая сука», — подумала она. От холода ее била мелкая дрожь.
Он пошел наверх надеть брюки. Охотнее всего он начал бы сейчас паковать вещи. Столько срочной работы. Он почувствовал прилив бодрости. Проходя мимо кровати, краем глаза заметил ее ночную рубашку с забавным медвежонком на груди и на краткое мгновение, на какую-то его долю, тоньше первого ледка на осенней луже, вдруг поддался ожившему воспоминанию о той нежности, которую он испытывал, засыпая в обнимку с ее сорочкой, когда она куда-нибудь уезжала из дома. Такой же острой нежности, которая, как и желание давешней ночью, вспыхивала скорее по привычке. Он тряхнул головой. Да ведь она ему изменила. Злость, волна до боли знакомой злобы, заставила замедлить движения. Превратила в готового к схватке зверя, настороженного, напрягшегося перед прыжком. Надев брюки, он с силой затянул брючный ремень. Теперь уже дело было не в ней, пусть поступает, как хочет, а в нем — никогда, ни за что он больше не позволит ей ранить себя. Прежняя мучительная боль снова напомнила о себе, но теперь благодаря ей он почувствовал себя сильным — воином, вернувшимся с войны целым и невредимым. Спускаясь по лестнице, он сверху видел жену — она сидела сгорбившись на диване, ненакрашенная, с припухшими глазами. Вдруг странная мысль мелькнула у него в голове: «Я пожелал ей смерти, вот почему она так плохо выглядит».
— Пойду немного пощелкаю, — сказал он.
Она сказала, что пойдет с ним. Он подождал на веранде, пока она оденется. Они пошли по берегу в противоположную, чем вчера, сторону.
— Ты только посмотри, — сквозь ветер крикнула она и показала рукой на то, что он уже без нее заметил: белесую полоску неба над темно-синим морем с белыми гребешками волн, как будто с картинки, нарисованной кистью китайского художника. И неожиданный проблеск солнца, короткий, как зигзаг молнии.
— Ночью, наверно, был шторм, — сказала она.