Профессор решил довериться интуиции — это была одна из основных установок психологической школы, которую он представлял: полагаться на инстинкт, внутренний голос, предчувствия. Пошел по тротуару, ежась от холода, пока не очутился на площади, от которой лучами в разные стороны разбегались улицы. Вокруг было странно безлюдно, как в праздничный день, хотя начался понедельник — или вторник? Среди немногочисленных вывесок он, к своей радости, нашел надпись: «Bar». Толкнул дверь. Поначалу он ничего не мог разглядеть, потому что стекла очков мгновенно затянуло молочной пеленой пара. Протерев очки носовым платком, профессор увидел мрачный зал с несколькими грязноватыми столиками. За одним из них сидела старая беззубая женщина. Она ничего не ела. Просто сидела и смотрела в окно. За стойкой скучала статная девица в грязноватом переднике. Еды не было и в помине, и профессор подумал, что слово «bar» по-польски означает совсем не то, что по-английски. Он робко кашлянул. Девушка что-то сказала. Профессор спросил, накормят ли его. Девушка посмотрела с удивлением. Не поняла вопроса. После нескольких минут неловкого молчания он смущенно показал пальцем на свой рот и сказал: «Eat, eat, food». Девушка на секунду задумалась, а потом исчезла за полуоткрытой дверью. Вернулась она с другой, постарше. Сконфуженный профессор еще раз повторил этот несложный жест. Девушки начали о чем-то переговариваться, быстро и громко. Потом проводили его за столик, на который через минуту поставили порцию супа и тарелку с какими-то странными клецками.
Девушки постояли возле него, пока не убедились, что профессор принялся за еду. То, что он ел, профессору не понравилось, все было какое-то безвкусное, и есть сразу расхотелось. Он пару раз ткнул вилкой в клецки и вытер губы бумажной салфеткой. Подошел к стойке, протянул девушке банкноту. Та дала ему сдачи большую сумму — так, по крайней мере, решил профессор: много банкнот и целую кучу монет. Он вышел на улицу, стараясь побыстрее забыть этот «Bar», чувствуя себя осмеянным, жалким. Ему захотелось снова очутиться дома на одиннадцатом этаже, телефон наверняка уже заработал. Он увидел автобус, который появился из-за угла и остановился метрах в десяти от него. Люди, толкаясь, выходили и входили. Поддавшись внезапному порыву, профессор вскочил внутрь. Автобус тронулся. И тут профессора бросило в жар — автобус поехал совсем не туда, куда, по его мнению, должен был. Он проворно развернулся на площади, въехал в короткий туннель, а потом вдруг оказался на мосту, и профессор Эндрюс увидел внизу реку, по которой неторопливо плыли льдины. Ему стало казаться, что люди смотрят на него с неприязнью, поэтому он постарался взять себя в руки, не подавать виду, что неожиданная выходка автобуса его напугала. Кроме того, у него не было билета. Если на улицах стоят солдаты, за это можно угодить в тюрьму. Да, ему приходилось слышать о случаях, когда люди навсегда пропадали в тюрьмах Азии. На первой же остановке он выскочил и пошел обратно. Дул сильный ветер. Пришлось завязать под подбородком тесемки шапки-ушанки. Нос у него почти заледенел. Наконец профессор вышел на знакомую площадь и отыскал дорогу домой. От холода он не чувствовал собственных пальцев и едва ли не бежал. В глаза ему бросилась витрина, освещенная ярче других. Профессор подошел к ней — скорее соскучившись по краскам и свету, чем из любопытства. Это был магазин, самый настоящий магазин, где полки пестрели разнообразными товарами. Сквозь зарешеченное стекло он видел бутылки со знакомыми этикетками, банки, сладости, одежду, игрушки. Было еще не поздно, но магазин оказался закрыт. Профессор попытался прочитать табличку с часами работы. Он понимал, что время рабочее, и магазин должен быть открыт, но тем не менее… Профессор с разочарованием продолжал смотреть сквозь стекло. Мимо прошел человек, который нес крохотную елочку. Он что-то сказал профессору и рассмеялся. Профессор ответил ему улыбкой, но мужчина пошел дальше и вскоре исчез.
Человек, несущий деревце. Это какой-то знак, профессор не знал — какой, его разум внезапно отказался от мышления символического, психологического, ясного. Его обуяли какие-то смутные, неоправданные чувства. Например, злость, которую сменяло детское отчаяние. А потом вдруг где-то внутри зазвучал тихий смех. Демонический. Профессор Эндрюс достиг большого мастерства в оценке собственных эмоций, он долго этому учился. Но сейчас это умение показалось ему совершенно ненужным. К тому же он спохватился, что за два дня не произнес ни одной разумной фразы, за исключением той, с которой обратился к прохожему, и жалобного: «Eat, eat, food».