Да, мама вышла из машины и тоже начала что-то говорить. Солдатам это не понравилось. Мама не понравилась. Не знаю почему. Потому, что она женщина, или потому, что она моя мама. Мама, которая не привыкла слышать в ответ «нет». Иногда мне кажется, что я хоть немного, но такая, как мама.
А тогда мне очень не понравились глаза паренька с «хищником». В них не было дикости, как у обкурившихся марихуаной солдат, но они пугали. До ужаса. Потому что в них был страх. Я смотрела в глаза человека, который напуган. Напуган, как маленький ребенок. Можно сказать, я в тот момент смотрела в зеркало.
И я не вышла из машины.
Не вышла.
«Быстро! На выход! Шевелись!»
Мужчины в грузовике, толкаясь, пошли на выход. Одна женщина что-то закричала. Я не понимала ее язык, но ее голос звучал настойчиво и в то же время так, будто она хочет успокоить. Она обращалась к мужчине, который тряс клетку, как горилла. Возможно, она хотела подарить ему надежду, или умоляла о чем-то, или в последний раз хотела сказать о своей любви.
Как бы я хотела, чтобы мама с папой тогда в пустыне успели сказать о своей любви.
О том, что они любят друг друга.
О том, что мама любит меня.
Папа любит.
Но они этого не сказали.
Все, что они тогда сказали: «Беги!»
Все мужчины выходят, и задний борт снова с грохотом закрывают.
А потом – тишина.
Тишина.
Тишина.
Тишина.
И снова начинает плакать ребенок. Мне кажется, дети интуитивно лучше взрослых понимают, что происходит.
Во второй раз заводится двигатель грузовика. Но теперь до остановки я в своих подсчетах дохожу только до безымянного пальца правой руки. Четыре минуты.
Фургон открывают.
– Несовершеннолетние на выход! Только те, кто без сопровождения.
– Вставай, – говорю я мальчику, и мы встаем.
На этот раз даже те, кто не понимает английский, понимают команду. Все встают. Просто на всякий случай.
– Я сказал – несовершеннолетние!
Нас человек восемь. Команда немытых подростков без присмотра. Все моложе пятнадцати.
Мужчина-охранник открывает клетку напротив и выгоняет оттуда четырех подростков лет одиннадцати-двенадцати. С этими ребятами нет взрослых, которые попытались бы их удержать, начали бы кричать на охранников. Да, оставшиеся в клетке женщины что-то бормочут себе под нос, но не громко. Им совсем не хочется подставляться, – похоже, им и без нас есть о ком волноваться.
К нашей клетке подходит женщина-охранница. Крупная такая. А бронежилет делает ее еще крупнее.
Она показывает на мальчика и командует:
– На выход.
Я киваю мальчику и собираюсь выйти следом за ним.
– Ты остаешься, – говорит охранница.
– Мне четырнадцать, – говорю я.
– Кто бы сомневался.
– Возраст указан в моих документах. Я родилась на острове Арран.
– Скажешь это на иммиграционном контроле.
Мальчик смотрит на меня.
– Я уже проходила паспортный контроль, – говорю я. – В Хитроу.
– Хитроу в Англии, – говорит охранница. – А мы в Шотландии.
– Если я старше четырнадцати, – я неожиданно для себя слышу в собственном голосе нотки паники, – если вы считаете, что я взрослая, тогда его нельзя считать ребенком без сопровождения. Вы не можете его увести. Вы не можете нас разлучить.
– Нас? – переспрашивает охранница. – Ты теперь мамашей заделалась?
Мама.
– Нет, – отвечаю я и добавляю: – Я его сестра.
Чувствую какое-то движение поблизости. Это мальчик встал рядом.
Охранница смотрит на нас.
На меня, кельтских кровей, белую, с голубыми глазами. И на мальчика-африканца с бронзовой кожей и глубокими, как чашки, карими глазами.
– Я, по-твоему, вчера родилась? – спрашивает охранница и с такой силой тыкает меня дубинкой в грудь, что я падаю.
Но мальчик продолжает держаться за меня. Охранница его отцепляет и выволакивает из клетки. А потом запирает за собой дверь.
– И чтоб ты знала, – говорит напоследок охранница, – я могу делать все, что захочу.
Едем дальше. Время в пути занимает три пальца. Грузовик останавливается, и задний борт грузовика откидывают в последний раз. Но теперь все обходится без криков и солдат. Оставшихся женщин и детей конвоируют обычные охранники.
Впереди вижу собранную из секций будку с табличкой «Регистрация 3». Иду медленно. Во-первых, мне все еще тяжело дышать после удара дубинкой в грудь, а во-вторых, чтобы мысленно составить карту местности, надо сохранять спокойствие. То, что пункт регистрации не был построен специально для этих целей, ясно с первого взгляда. Распределительный центр в Хитроу, современное здание из бетона и стали, с виду был очень похож на тюрьму. За время в пути я заметила одну закономерность: дальше от крупных городов или так называемых центров силы все дома выглядят проще и вообще похожи на временные сооружения. Этот распределительный пункт на тюрьму не похож – просто комплекс кирпичных зданий, которые когда-то давно выглядели очень даже солидно. Как по мне, изначально они могли быть школой. Много окон, но некоторые зарешечены, причем недавно. То есть варианты у меня есть, хотя их и маловато. По верху забора метров пять высотой натянута спираль колючей проволоки.
