Я ухожу, но не из-за того, что она сказала про чипирование, что бы это ни значило. Я не уверена, что хочу увидеть выражение его лица, после того как он оторвет взгляд от монитора. Хотя, если он начнет кричать, я смогу его услышать, потому что моя комната как раз над кухней.
Поднимаюсь в свою комнату, но ничего не слышу. Тогда я ложусь на пол и прикладываю ухо к щели в половицах.
Тишина. А потом скрип, как будто кто-то тяжело опустился на стул. Я представляю, как Питер сидит за столом, обхватив руками голову с соломенными волосами.
Слышу бабушкин голос:
– Как я говорила с самого начала, Питер, я выступлю твоим поручителем. Как Верховный канцлер, я, естественно, не могу сделать это официально, тем более что в данных обстоятельствах, когда главным обвиняемым является моя внучка. Я не смогу принять участие в процессе, но я знаю, как работает совет. К тому же с пятью членами не требуется председатель с правом решающего голоса. Результат три против двух нас вполне устроит.
– Голосование? – очень тихо спрашивает Питер. – Какое голосование?
– По вынесению приговора.
Снова скрип стула. Наверное, Питер не смог усидеть на месте. Или это бабушка села за стол рядом с ним.
– Но до Камня дело не дойдет, Питер. Мальчик еще совсем ребенок, а Мари – несовершеннолетняя. Так что все обойдется годами жизни.
– Я совершеннолетний, – говорит Питер. – Мне восемнадцать.
Теперь мне жаль, что я не могу видеть его лица, потому что снова становится тихо, но тишина не гробовая, как раньше, а широкая и бронзовая.
– Это правда, – говорит бабушка. – Но я укажу… я совершенно уверена, что они укажут на то, что в соответствии с Актом о незаконном перемещении ты являешься не зачинщиком, а соучастником. При смягчающих обстоятельствах ты получишь годы жизни, которые присудят к возмещению Мари.
– Мои годы? Против Мари?
– Да.
– Нет.
– Так это работает.
– Это я во всем виноват, – говорит Питер. – Это я взял мальчика на лодку, просто потому, что она так сказала. Я не попросил показать документы. Я должен был попросить показать документы! Ну почему я этого не сделал!
Потому что я много скиталась, Питер, а ты даже не знаешь, что это такое. Я хитрее тебя. Я умею манипулировать людьми, а ты – нет.
– И я мог позвонить вам, чтобы получить подтверждение, – продолжает Питер. – Айлин, почему я этого не сделал? Я ведь мог вам позвонить!
Потому что ты – как папа, Питер. Доверчивый. Ты ищешь хорошее и находишь его.
– Она бы обманула тебя. Как обманула меня. На самом деле она и так тебя обманула. За это она и получит годы.
– Сколько, Айлин?
Бабушка на пару секунд задумывается.
– Технически – пятьдесят, но, учитывая смягчающие обстоятельства, могут сократить до тридцати.
– Тридцать?
Тишина. Питер вычисляет, что инъекцию мне сделают в сорок четыре. Следовательно, мне осталось тридцать.
– Этого не будет, – говорит Питер. – Я этого не допущу.
Ну или мне кажется, что он так сказал.
«Я этого не допущу».
Эти слова я услышала сквозь щель в половицах? Он сказал так о девчонке, с которой совсем недавно встретился после стольких лет? О девчонке, которая завопила, когда он попытался к ней приблизиться?
Время.
Время и Питер.
Питер, который никогда не скитался. Питер – камень. Что он знает о времени?
– Ты ничего не сможешь с этим сделать, – говорит бабушка.
– А Мохаммед?
– Его депортируют.
– Нет, – говорит Питер и повторяет: – Нет, это ее убьет.
Утром возвращается представитель суда Эстер, и с ней мужчина в белом халате.
– Верховный канцлер, мне так жаль, – говорит она бабушке.
– Не о чем жалеть, – отвечает бабушка.
– Это доктор Коннел, – представляет мужчину Эстер.
Доктор – невысокий брюнет с непропорционально большими руками и очень длинными пальцами. В этих пальцах он держит блестящий металлический контейнер. Доктор открывает контейнер. Внутри – тампоны, иглы и в ассортименте чипы разных размеров.
– Это не больно, – говорит доктор. – Но ты должна снять рубашку.
Смотрю на бабушку.
– Делай, что говорят, – командует она.
Я подчиняюсь. Снимаю рубашку и встаю, голая по пояс, перед этим Коннелом.
Он достает лист бумаги. Зачитывает. Это какой-то документ, который дает ему право вживлять мне под кожу электронный чип слежения. Я думаю о двух вещах одновременно. Первое: он мог бы зачитать эту бумагу, когда я была еще одета. Второе: в Прошлом мы чипировали только собак.
Доктор крепит иглу к шприцу и командует:
– Повернись.
Интересно, инъекции в «Клиниках конца жизни» он тоже делает? Втыкает точно такие же иголки в тех, кому исполнилось семьдесят четыре? В обреченных на смерть. В людей, которых убьет его инъекция. Как убьет меня, когда истекут мои тридцать.
Время.
– Обычная царапина, – говорит доктор. – Немного местной анестезии – и все. А теперь – не двигайся.
