К старосте Богуславу, угодливому и чересчур трусливому мужику, у меня сформировалась стойкая неприязнь. Богуслав не был виноват в том, что австрийцы выбрали именно его дом на постой, не вижу я ничего преступного и в том, что для немчуры он выложил лучшие продукты. Но когда офицеры с ходу потребовали самых красивых девок на «потанцевать», староста поспешно выполнил их поручение, упросив дать ему двух зольдат «для солидности». Знал, мудак старый, где самые красивые девки в деревне живут… А логика у него была простая: пусть «паны офицеры» с бабами потешатся, с тех не убудет. Зато австрияков задобрят — глядишь, те его старостой и оставят, да деревню, опять же, не тронут… Что незамужние девки на себя грех возьмут, что к ним никто из парней свататься не пойдет — да разве его это волновало?!
С другой стороны, а какой у него был выбор? В несознанку уйти, сказать, что девок на селе нет, к родне отправлены от греха подальше, что одни бабы замужние остались, старые, страшные да вонючие? Да напоить офицерье покрепче, чтобы улеглись быстрее, успокоились? Могло прокатить, а могло не прокатить, наверняка теперь уже не узнаешь…. Если бы повезло, офицеры, попьянствовав, успокоились бы, поспали да к себе уехали. Не повезло — отправили бы зольдат все верх дном перевернуть, но более-менее «удобоваримых» баб найти. Однако же так хотя бы не стал прислужником врага, да еще и в таком щекотливом вопросе, как женская честь… Боялся расправы за ложь? Возможно. Но хуже всего тот факт, что даже сейчас большая часть селян старосту особо не осуждают — зато меня крепко винят в обрушившейся на людей беде. Каково им сейчас покидать обжитые дома, бросать скот и уходить в лес, в неизвестность, с мизером еды и отсутствием понимания того, что делать дальше?!
К слову — ведь справедливо винят, если по факту… Зато семьи тех девушек, коих забрали из дома под слезливые причитания матерей и угрюмые взгляды так и не решивших вступиться за дочерей или сестер мужиков, меня все-таки поддерживают.
Только вот семей этих всего четыре на деревню…
— Мы ведь не солдаты, пан Роман… Мы даже не знаем, как стрелять из ружей.
Свои сомнения первым решился озвучить Александр, за последнюю ночь постаревший лет на десять. Не знаю, что творилось в душе мужика, когда староста уводил плачущую дочь на похабские потехи австриякам — но выступить сразу против двух вооруженных зольдат он не решился… В его оправдание стоит упомянуть еще двух детей, среднюю дочку лет двенадцати, да мальчугана семи годков — это все уцелевшие отпрыски, пережившие младенчество и самые опасные, ранние годы высокой детской смертности на селе. Заступись он за старшую дочь — и австрияки его бы просто отметелили бы прикладами, в лучшем случае. В худшем — пристрелили бы, да дом бы сожгли… Стоило ли рисковать семьей, если бы старшенькую все одно бы не смог отстоять? Александр решил, что не стоило — но вот когда он принял от меня на руки едва ли не изувеченную Любаву, то лицо его горело таким стыдом и одновременно бессильной яростью… Но момент справедливого отцовского гнева прошел, наступила жесткая действительность — в которой практичный крестьянский ум подсказывает мужику, что с ружьем он или нет, но солдата из него не получится.
Как в поговорке — «пулю из дерьма не вылепишь»…
И он прав — вот только и у меня иного материала под рукой нет.
— Большинство австрийских солдат буквально вчера призвали в армию, оторвав от сохи или заводского станка. Помимо ненужной шагистики, бесчисленных уставов да бесконечной муштры, их обучали лишь самым простым приемам штыкового боя, да всего пару раз дали пострелять по неподвижным мишеням… Их гонит в бой страх перед командирами и трибуналом, правды за собой они не чувствуют — как и понимания того, зачем им нужна эта война.
Я на мгновение прервался, окинув взглядом десяток мужиков, оставшихся со мной. Внимательно слушают, напряженно — пытаясь понять каждое мое слово, ничего не упустить…
Это хорошо.
— А вот вы — вы понимаете, зачем берете оружие в руки. Вы знаете, за кого вам придется драться — и какую цену заплатят ваши родные, если вы не сумеете задержать врага… Да, вы не солдаты, и за полчаса я из вас солдат не сделаю. Но любой мужик, когда речь заходит о защите семьи, становится воином — воином, сражающимся за близких тем, что есть под рукой, сражающимся, пока сердце бьется у него в груди!
Лицо Александра, как и еще пары мужиков, чьих дочерей едва не изнасиловали прошлой ночью, буквально загорелись от стыда и гнева — как на себя, так и на австрийцев. И это также хорошо! Но пилюлю все же стоит подсластить, чтобы не сломались…
— Да, я понимаю, что с плотницкими топорами против вооруженных австрийцев вы идти не посмели — но теперь-то у вас есть оружие. И за полчаса я смогу объяснить вам, как целиться, как стрелять и заряжать винтовки. И если толково встретим врага, если успеем с умом подобрать укрытия и хотя бы по одному разу попасть в цель — этого должно хватить! Ну что, братья-славяне, готовы драться за близких?
— Да!!!
