— Забавно, как может иногда повлиять отсутствие одной фигуры на ход всей игры, — вдруг рассеянно проговорила Бернкастель, откидываясь в кресле.
Эрика вздрогнула, едва не уронив солинки, которые удерживала палочками, а затем осторожно поинтересовалась:
— Что вы имеете в виду, Госпожа?
Бернкастель скосила на неё глаза и при виде обеспокоенного выражения своей фигуры усмехнулась.
— Не волнуйся, Эрика, не тебя, — ответила она. Чуть помолчав, она прикрыла глаза и спокойно продолжила: — Просто задумалась о той игре, в которой ты участвовала, и осознала, что смерти некоторых круто меняют ход истории. Например, Ирису Кёко и Ууджима Сатоши: их отсутствие в родном мире предотвращает кровавую трагедию.
— Но ведь это справедливо не для всех фигур, верно? — заметила Эрика. — Я имею в виду, что отсутствие Уширомии Джессики вряд ли предотвратит трагедию Роккенджимы — она ведь никогда не была ключевой фигурой в этой истории.
Бернкастель кивнула.
— Верно, — подтвердила она. — Даже в осколках без Уширомии Джессики происходят убийства на Роккенджиме.
Бернкастель на некоторое время затихла, а затем тяжело вздохнула и, нахмурившись, произнесла:
— К сожалению, если у игрока нет главной фигуры, игра невозможна. И, благодаря тебе, Эрика, я оказалась как раз в такой ситуации. Эх, какая же это морока — искать новую фигуру! — Бернкастель закатила глаза.
Эрика оживилась.
— Тогда может быть всё-таки поставите против леди Лямбдадельты меня? — с готовностью предложила она.
Бернкастель скосила на неё глаза, а затем скривилась.
— Тебя? — насмешливо переспросила она. — Думаешь, это весело — игра “Эрика против Эрики”? — Бернкастель хмыкнула. — Возможно, звучит забавно, но ты совершенно не походишь для такого формата. Здесь тебе не нужно отрицать магию и объяснять всё логикой — здесь нужно использовать магию. На роль моей фигуры подходят какие-нибудь владельцы небольших миров типа той же Беатриче и Тау…
— А ведь я тоже могла бы быть владельцем мира, если бы в пятой игре Баттлеру не приспичило бросить мне повторный вызов после поражения… — пробурчала Эрика, со злостью вспоминая своё прежнее поражение.
— … Ведь концепт игры — противостояние ведьмы “осёдлой” и ведьмы “свободной” при поддержке сильнейших, — продолжала Бернкастель, не обратив на слова Эрики никакого внимания.
Она устало потёрла виски, после чего встала с места и куда-то направилась. Эрика наблюдала за её действиями в недоумении, а затем даже как-то обиженно воскликнула:
— Госпожа, вы уже уходите? Даже не посмотрите на результаты моей работы?
— Да, ухожу, — бросила через плечо Бернкастель. — Мне надо ещё искать подходящую фигуру в море осколков. Однако, — Бернкастель обернулась и слегка улыбнулась, — ты можешь помочь мне ещё кое в чём, Эрика: завари мне чаю.
Эрика всполошилась, а затем подскочила на ноги, резко бросив своё прежнее занятие, и поспешила выполнить новое поручение госпожи. Бернкастель проследила за ней взглядом, иронично усмехнувшись. Едва силуэт Эрики растворился в воздухе, Ведьма Чудес прикрыла глаза и вздохнула. “Да уж, — подумала она. — Появление этой фигуры на доске действительно спутало нам все карты. Какая жалость, что сама она слишком ничтожна, чтобы стать заменой…”
Едва подумав об этом, Бернкастель вновь усмехнулась и покачала головой. Она откинула волосы назад, и тут же её силуэт поглотило лиловатое мерцание.
Комната опустела.
***
Козакура Мари ни разу не лежала в больницах. Когда она заболевала, её лечила мама, затем, после смерти мамы, Мари лечилась различными целебными настойками самостоятельно, а после во время болезней ей помогали Сето с ребятами. Ни одно заболевание Мари не было настолько серьёзным, чтобы ей приходилось ложиться в больницу. Поэтому впервые она оказалась здесь в качестве посетителя из-за болезни других.
В больнице Мари сразу же решительно не понравилось: слишком бело, слишком стерильно, слишком неприветливо. Проходя по ослепительно белым коридорам, Мари озиралась, точно испуганный, вырванный из привычной среды зверёк, и невольно сильнее жалась к Сето. Она чувствовала себя так, словно на неё направили свет множества прожекторов, и ей очень-очень хотелось спрятаться. От холодных стен и полов веяло чем-то неприятным, будто они насквозь пропитались атмосферой боли и страданий, а теперь стремились раздавить этой болью каждого из посетителей.
Мари поёжилась и подняла глаза на Сето, будто ища у него поддержки — она всегда так делала, когда чувствовала себя потерянной в этом огромном внешнем мире. Однако сейчас Сето был как никогда мрачен: он напряжённо хмурил брови и поджимал губы, его красивые (Мари всегда любовалась ими) золотистые глаза, обычно сияющие добротой и заботой, теперь помутнели. Мари было невыносимо больно видеть его таким. Сето всегда был для неё добрым другом и надёжным товарищем, в любой момент готовым подставить плечо другим — теперь же плечо нужно было подставить ему. Он остро нуждался в этом, и не он единственный.
