Перепутье трёх дорог
На перепутье трёх дорог
Мы встретились случайно.
Я нёс свой кожаный мешок
С талантами, печальный.
Ты был с улыбкой, налегке,
В рванье на грязном теле.
А он – серьёзен, в пиджаке
И с дорогим портфелем.
Судьба нас каждого своей
Дорогой приводила.
Он шёл проспектом, средь огней,
В туфлях из крокодила.
Ты брёл без обуви, тропой –
Обычная босота.
Я – по разбитой мостовой,
В истоптанных кроссовках.
Мы встали, чтоб передохнуть.
Смотрели друг на друга.
За каждым пройденный был путь,
И впереди – дорога.
На перекрёстке трёх дорог
Кто свёл нас утром рано?
Весёлый Бог? Жестокий Рок?
Бесчувственная карма?
Не важно – кто, не важно – что,
А важно, что в итоге
Мы вновь расстались, и ушли
Все по чужой дороге.
Он за мешок пиджак отдал,
Портфель и туфли тоже.
Пошёл моей дорогой вдаль,
Прижав мешок из кожи.
Портфель, что он мне подарил
Деньгами был набитый.
И ты, увидев, что внутри,
Заплакал от обиды.
Я протянул тебе пиджак,
Другой рукой – ботинки.
А ты портфель, схватив, сбежал
Не по своей тропинке.
Я ж в пиджаке на голый торс,
В туфлях на босу ногу,
Тропой спустился под откос,
Забыв свою дорогу.
Мне всё равно куда идти –
Я больше не привязан.
И мне открыты все пути
И все дороги сразу.
Но вот вопрос меня извёл:
На этом перекрёстке –
Кто потерял, кто приобрёл,
Сыграв с судьбой в напёрстки?
Встреча
Я был пьяненький.
Я был выпивши.
И, как часто при этом случается,
встретил гопников
вечером в тиши,
что без дела по городу шляются.
Подошли ко мне -
два и маленький.
Что здесь делаю, интересуются.
А я выпивши.
А я пьяненький.
Говорю, что гуляю по улице
А ребята мне:
«Ну, тогда снимай
ты кроссовки», – грозя мне расправою.
И чтоб правильно
я всё понимал,
точно в щеку ударили правую.
Я не стал кричать,
и на кипеше
говорить, что сейчас всех уделаю.
Я их тихо снял –
я же выпивший –
и подставил для верности левую.
Говорю потом:
«Погоняла как?
Я не стукну – в пустыне сам чалился».
Старший: «Я – Андрей.
Это брат Семён.
Ваня мелкий на стрёме печалится».
Говорю ему:
«Ну, привет, злодей.
А я тренер программ мотивации.
Набираю курс –
дюжину людей.
И могу дать вам скидку по акции.
Я как вы ищу
по Земле людей,
и им путь открываю к спасению.
А что пьяненкий,
хоть я и еврей –
не суббота же, а воскресение.
За знакомство, мол,
надо выпить бы.
В сумке есть шесть бутылок креплёного.
Там и пять хлебов,
пара крупных рыб.
Мол, зовите, Ивана со стрёма вы».
Долго пили мы.
Побраталися.
Я сказал, что готов веру им нести.
Согласился их
записать на курс,
но оплату вперёд взял для верности.
Говорю: «Иван,
ты записывай
слово в слово за мной, пожалуйста.
А тебе Семён –
погоняло «Пётр».
А Андрей у нас будет староста».
И кроссовки взяв,
я ушёл в закат
по воде от друзей-алкоголиков.
Пьяным до колен
море и река,
ну а лужи – так те ниже голени.
Свинья и Роза
Свинья цвести пыталась, и на брюхе
лежала в клумбе, и к тому ж она,
как ей казалось, дивно пахла розой,
и пчёлами ей представлялись мухи.
А Роза рядом с ней, цветки склоняя,
чтоб стать жирней, а значит – красивей,
в грязи копалась, и искала жёлудь,
уверенно себя свиньёй считая.
Вы скажете: «Такого быть не может!»
Но я отвечу: «Разве? Почему?
Пусть каждый сам себя определяет,
и самого его решенье гложет,
и по своим глубинным ощущеньям
решает сам, он – роза ли, свинья ль,
и мненье о себе своё слагает,
и пусть отбросит ложные сомненья!
Так отчего ж свинье не пахнуть розой,
а розе не копаться в жёлудях,
коль так они себя определяют,
меняя мир вокруг своею грёзой?»
И думал я: «Бывает и такое!»
И рассуждал я, глядя на Свинью,
и иногда ещё на Розу глядя,
как мир велик, и в том искал покоя.
Но за Свиньёй пришли. И с клумбы прямо
зачем-то увели на скотный двор,
а вскоре Розу срезали с куста, хоть
и пыталась хрюкать та упрямо.
Я был опустошён таким финалом.
Но вечером, я, пробуя шашлык,
любуясь розой в вазе, понял чётко,
что то, кем ты себя считаешь – мало!
Что очень может быть важней стократно
то, кем тебя считают все вокруг.
Особенно те, в чьих руках ножи.
Так что определяйтесь аккуратно!
Заброшенная усадьба
В заброшенной усадьбе – тишина.
Я здесь одна.
Брожу в тени густой аллеи,
грущу, себя жалею.
А за листвой белеет
господский корпус в парка глубине.
И мне
так жаль, что не
могу почувствовать я радость дней
далёкой юности моей.
Я помню, перед домом, у дверей
лежал огромный пёс –
лохматый, добрый, ласковый. Он нёс
легко меня, как будто пони.
А на балконе –
там, над крыльцом
сидел с газетою отец. И часто я с отцом
здесь у крыльца в серсо играла,
и мама нас не одобряла,
хотя и не ругала.
А с мамой мы гуляли в парке –
шли от крыльца до дальней арки,
степенно, не спеша. И даже в самый жаркий
из дней всегда в закрытом платье
должна была гулять я
с ней вместе под зонтом,
мечтая как потом
я побегу за дом,
и дальше вниз, к реке:
там где-то вдалеке
меня друзья по играм ждали. Налегке,
со псом вперегонки
бежала я туда. Мы у реки
играли в догонялки, и венки
плели, и хоровод водили, пели…
Так дни летели!
А после няни звали к чаю.
О, как по вам скучаю,
те дни! Я больше не встречаю
такой же радости простой,
как в детстве. И пустой
стоит мой дом, обвитый зеленью густой.
И от того мне грустно очень…
Вот так, грустя, брожу до ночи,
