Как тут не подумать о том, что особенно тяжел, болезнен переход в глухую старость бывшим красавцам, кавалергардам, удачливым деятелям искусства и литературы! Они привыкли к поклонению, любви, славе... Попробуй отвыкнуть!
Очень кстати я вдруг заметила, что на тумбочке стоит кожаная дорожная сумка, а рядом с ней красный термос.
- Вы ехать куда-то собрались? - поспешила задать вопрос.
- К сожалению... Впрочем, и к счастью... В свой родной Питер... Я ведь там родился. Надо бы встретиться с сестрой. Она там в больнице. Вон телеграмма.
- Самолетом?
- Как вы плохо обо мне думаете! - он укоризненно поводил в воздухе указательным пальцем. - На своей машине поеду. Я ведь когда-то даже в ралли участвовал...
Машинально я взяла в руки голубоватый листок телеграммы, развернула... "Милый Толик лежу больнице может быть ты приедешь мало ли целую Нина."
- Она старше меня на шесть лет. Но была вполне бодрая. Мы виделись на Новый год. Надо, надо ехать... Заодно белые ночи там... столько красоты... - Он поднял лицо вверх, словно в небо, и прочел с чувством:
Белой ночью месяц красный
Выплывет в синеве.
Бродит призрачно-прекрасный,
Отражается в Неве.
Мне привидится и снится
Исполненье тайных дум.
В вас ли доброе таится,
Красный месяц, тихий шум?
- Как хорошо! - вырвалось у меня.
- Самое хорошее, - произнес он с паузой, - это - молодость, это мамины теплые глаза над тобой... А знаете ли, я только сейчас понял, почему потянулся к вам... Вы похожи на мою маму... И еще, пожалуй, - он прищурился, - на актрису Мордвинову в юности, в молодости. Она носила такую же челку. Я был в неё безнадежно влюблен. Я таскал ей букеты цветов. Но она пренебрегала прыщавым юнцом. Увы, в семнадцать лет я был очень прыщав. Это потом, потом очистился от этой пакости...
- Это... эта Мордвинова, которая умерла?
- Она. Дико звучит, но мы сошлись накоротке только здесь, в сенях, примыкающих к кладбищу...
- И... и она хорошей оказалась?
- Излишне прямой, излишне... Но очень цельная натура, вы понимаете? Не терпела лжи. Недаром играла героинь.
- А вы героев.
- А я - героев. Но я... сломался.
- Как?
- Ну-у... испугался стареть. Не будем уточнять. Зачем вам забивать голову чужим хламом?
В дверь постучали.
- Войдите! - отозвался хозяин.
На пороге, замерев от неожиданности, стояла медсестра Аллочка. Впрочем, она быстро сориентировалась и молвила:
- Вот ведь какой вы ужасный сердцеед, Анатолий Евгеньевич! Уже и Наташу соблазнили! А я думала, только ко мне питаете самые пылкие чувства! Да ладно, раз вас на всех хватает. Это же замечательно! Уже собрались? она глянула на дорожную сумку. - Вы очень рано решили выезжать?
- Да, - отозвался актер. - Часов в пят утра.
- Я вам сейчас дам кое-какие лекарства. На всякий случай. Ваши обычные. Мало ли... Возле сумки и положу. - Она вытащила из кармана две коробочки, патронташик и бутылочку с валидолом. - Через неделю вернетесь? Будем ждать. Вас всему Дому будет не хватать. Теперь вот и Наташа затоскует... Спешите назад!
- Постараюсь, - актер, видно, непроизвольно, забывшись, положил ладонь на развернутый листок телеграммы и медленно смял её, глядя куда-то мимо и Аллы, и меня... Но быстро спохватился, произнес игриво:
- Девочки милые! Не поминайте лихом! Живите долго и счастливо!
Позже, ещё и ещё раз прокручивая в памяти всю эту сцену, я пыталась понять, чуял ли Анатолий Козинцов, что путь его в Петербург окажется путем в морг? Чуял, но ничего изменить не мог? Или же верил в хороший конец своего путешествия?
... Он не явился в Дом ветеранов ни через неделю, ни через десять дней. Он сгорел в своей машине, как выяснилось, где-то в пятидесяти километрах от Петербурга. Свидетелей не было, если не считать тех деревенских жителей, что увидели уже вовсю пылающий автомобиль. К вечеру в столовой собрались все обитатели Дома и почтили нелепую гибель своего товарища прочувствованными речами и минутой молчания.
На третий день, когда я пришла, дверь его квартирки была распахнута настежь, и сестра-хозяйка вытаскивала оттуда картонные ящики, наскоро набитые носильными вещами, обувью и книгами. Внутри уже стремительно строчила свое нотариус-Шахерезада. В кресле же сидела пожилая дама в черном, в маленькой черной шапке с вуалью. Надо всеми и всем возвышался парниша баскетбольного роста. Он бережно, почтительно даже снимал с полок статуэтки и прочие памятные вещицы.
- И это забирать? - неуверенно спрашивала тетя Аня и быстро-быстро совала в коробку кожаные тапки артиста.
- Что ж... да, да, - отзывалась дама в черном.
- Тетя Аня, помочь? - напросилась я.
- Давай, неси ящик с книгами... пока в бельевую.
Я потащила. Вернувшись, услыхала протяжный, как стон, голос дамы в шляпе:
- Какая его сестра? Какая телеграмма? Нет у него в Петрограде никакой сестры! Я его единственная родня, жена, а это его законный внук Филипп... После меня он уже не женился официально. Так, жил с кем хотел...
