- Выходит. И боюсь за Веру Николаевну. Но кто там этот самый "ведущий"? Удодов? А может, Аллочка? Она всюду успевает... Или искусствовед-общественник Георгий Степанович? Или... вдруг красавица "Быстрицкая" с её отрешенным видом? Или кондитерша Виктория? Но не шофер же Володя! У него такой простоватый вид... Хотя парень интересный... Но, я думаю, "шестерка", не больше... Да, кстати, Виктория и Аллочка довольно часто скандалят при всех из-за Володи, они, вроде, оде в него влюблены... Но до неприличия орут друг на друга.. Удодов их резко останавливает...
- Зря, - сказал Николай Федорович. - Очень зря.
- Что... зря?
- То, что ты, Танечка, не позвонила мне раньше.
Он вынул из кармана светлый радиотелефон. Его разговор с абонентом остался для меня за семью печатями:
- Юг... сороковой... шесть ноль-ноль... Пятый, седьмой, девятый...
И ещё несколько слов, ничего не говорящих постороннему.
Теперь мне:
- Не надо бы вам больше находиться в этом Доме... Хватит...
Он положил руки на руль, дал газ. Скоро машина выскочила на шоссе.
- Почему хватит?
- Риск.
- А как же вы? - во мне ожил азарт интервьюера.
- Мой генерал, - отозвался Николай Федорович сквозь сигарету, которую он держал незажженной в углу рта. - У нас с вами разные весовые категории. И возрастные тоже. Кроме того, я - мужик. Мне в свое время старый танкист... он в танке горел под Прохоровкой, так сказал: "Бейся, Колька, за свою честь до последнего, а честь это и есть жизнь". Этот танкист был моим отцом. Из того танка, из огня он один и выкарабкался. После Победы ещё пять годков на костылях попрыгал. Теперь вопрос: стоит ли вам, Танечка, идти завтра в этот Дом? Или...
- Пойду. Хочу знать, как там, что Вера Николаевна...И потом... будет все так, словно ничего не случилось, Наташа из Воркуты никуда не делась... Ведь лучше?
- Пожалуй, мой генерал. Одна просьба - вести себя ровно, ни к кому, ни к чему не проявлять любопытства. Мыть, пылесосить... Сейчас я остановлюсь вот тут, вы подниметесь к себе. Зажгите свет, я пойму, что все в порядке, и уеду.
Я не стала спрашивать его, почему он знает, где живет Михаил... И о том, что же дальше-то... Он сам сказал, когда протянул руку для прощания:
- Вы - умница. В случае какой-то особой неожиданности - звонок мне. В любой час дня и ночи.
Поднялась к себе, зажгла свет... Стоя под душем, думала: "А все-таки, я прирожденная авантюристка. По уши ведь влезла во всю эту путанную историю! По уши! Вот ведь какая рисковая я девица!" Однако мысль о том, что с Верой Николаевной уже случилась беда, обесценила все мои маленькие радости. Да и большие - тоже. Хотя, конечно, свидание с Николаем Федоровичем сняло, вроде, все проблемы...
Я только много позже открою для себя одну существенную истину: негодяи-хищники сегодняшнего образца тем и отличаются от прежних, что их сообщества не знают слова "нельзя", когда речь идет о "баксах". Это всем нам забил головы великий идеалист Достоевский своим Раскольниковым, который долго-предолго размышлял, убить ли ему старушку или как-то нехорошо это, а потом, убив, страдал и маялся незнамо как...
Грабители-убийцы нынешнего образца пощады не знают. Они спешат. Они словно бы дождались своего золотого часа. Беспомощные старухи им только в радость. Зря, очень преступно зря, как оказалось, я раньше не позвонила Николаю Федоровичу... Ну хотя бы на три часа раньше...
Однако, когда вошла утром в Дом, - едва не с порога мирная тишина раннего утра легла мне под ноги атласной полосой солнечного света. В глаза бросилась большая фотография молодого мужчины в кепке-букле, слегка прикрытая ветвями жасмина... Запах чувствовался издалека... И вот это "наглядное пособие" к теме "Душевное отношение к ветеранам..." - сбило меня с толку. Ведь это был портрет известного кинорежиссера В.Т. Коломийцева, мужа Веры Николаевны...
Я подошла поближе. В белых, крупных цветах ещё блестели капельки росы... Молодой мужчина на портрете, моривший когда-то во имя искусства молодую жену в горячих источниках и в ледяной воде, смотрел прямо мне в глаза огненным взором неутомимого первопроходца и озорника. Я успела подумать: "Такого нельзя было не любить..." И не заметила, когда ко мне подошла красавица "Быстрицкая"... Все дело в том, что кругом мягко, ковровые дорожки перетекают одна в другую. Она была одета в белый костюмчик с юбочкой до колен. Как говорится, простенько, но - со вкусом. Высокая прическа делала её ещё стройнее, чем она была. Мы с ней никогда не разговаривали, не было причин, и вдруг она грустно говорит, положив мне на плечо руку:
- У нас горе. Вера Николаевна погибла.
- К-как... погибла?
- Какой-то приступ... синильный психоз, кажется, называется. Вскочила ночью, разбила стекло... дверь была закрыта... порезалась осколками... Истекла кровью... Утром пришли - лежит на полу, мертвая... "Скорую" вызывать бесполезно.
- Ничего себе... ничего себе, - только и сказала я.
- С ней что-то происходило не то в последнее время. Она сама вчера куда-то сунула свой дневник, а сказала, что ты его взяла.
- Ты сама слышала, как она это сказала?
