А вот японцы отнеслись к нашему «звездному» статусу серьезно. В огромной гримерной комнате размещались только Стржельчик и я. К нам двоим непонятно для чего были прикреплены японские студенты-ассистенты, которые все время кланялись по поводу и без, путались под ногами и без конца улыбались. У одного из них отец был хозяином ресторана, и он на каждый спектакль таскал нам пакеты с японской едой. Благодаря ему я узнал, что такое СУШИ, задолго до того, как вся Россия помешалась на кусочках сырой рыбы с рисом. В соседней гримерной такой же площадью, как наша, располагались остальные 20 артистов, независимо от звания и статуса. Без всяких ассистентов. И бонус в виде суши им перепадал только от нас…
Накануне гастролей я слетал в Одессу навестить родителей. И там один знакомый капитан дальнего плавания дал мне, как выяснилось позже, бесценный совет:
— Юрчик, ты возьми с собой в Токио как можно больше пятнадцатикопеечных монет!
— Зачем?
— У них там все автоматы с едой, водой и сигаретами работают от монеты в 100 иен. Это, грубо говоря, доллар. И наши 15 копеек один в один подходят! Бери, не пожалеешь! Потом спасибо дяде Толику скажешь!
В то время от монеты достоинством 15 копеек работали у нас все телефоны-автоматы междугородной связи. Я пошел на переговорный пункт и разменял там 15 рублей.
— На все! — сказал я.
Получилось 100 монет. «Спасибо» дяде Толику я мысленно произнес в Японии ровно 100 раз! Автоматы заглатывали наши монетки и выдавали взамен горячие супы и пельмени, рис и лапшу с морепродуктами, соки, воду, пиво, сигареты и даже маленькие бутылочки подогретого саке. По дипломатическим коридорам бродила легенда, что когда чрезвычайный и полномочный посол Советского Союза Николай Николаевич Соловьев возвращался на родину, японцы сделали ему подарочек с намеком: вручили на прощание большой и тяжелый мешок с 15-копечными монетами. Уважаемый Николай Николаевич, 100 из них — мои…
Принимала нас местная публика потрясающе! Когда я в роли Моцарта умирал на сцене, в зале стояли такой вой и рыдания, как на деревенских похоронах, озвученных профессиональными плакальщицами. А после спектакля токийские девчонки с визгом налетали на меня и рвали на мне рубаху, а потом просили оставить автограф на ее лоскутах.
Они искренне радовались тому, что Моцарт все-таки не умер и для них спектакль заканчивался не в зале, а на улице у служебного входа в театр. Они целовали меня, хлопали в ладошки и кричали:
— Моцарта! Моцарта!
Правда, так было! Не вру! Больше в моей жизни такого не было никогда!
Мы жили на 15 и 16-м этажах 30-этажной гостиницы.
Понять, что русские уже вернулись домой, можно было уже на первом этаже у стойки рецепции. По запаху. На лабораторных плитках во всех наших номерах варились гречневая каша и перловка, перемешанные с тушенкой. Как-то Володя куда-то засунул коробок с солью, и я пошел в соседний номер к Женьке Солякову. Постучал.
— Кто там?
— Жека, это я, Юра.
— Один?
— Один.
— Точно?
— Ну точно, точно. Открывай, не бойся — я не голодный!
— А там открыто, заходи.
Вхожу. В номере холод собачий. Окно, что ли, открыто?
Конец октября уже как-никак. Да нет, закрыто окно. Оказывается, это кондиционер, выставленный на минимальную температуру, дует на всю катушку! Жека сидит на диване, укутанный в одеяло, дрожит, а к кондиционеру на проволоке подвешены полторы палки копченой колбасы!
— Холодильника же у них нету! — клацая зубами, объясняет Жека, поймавший мой взгляд.
— А когда ты в театр уходишь, чё с колбасой делаешь? — спрашиваю.
— Набираю в холле льда из автомата, оборачиваю колбасу вощеной бумагой и в целлофановом пакете вместе со льдом прячу под матрас. Технология!..
Если все мы одновременно врубали в сеть свои плитки и кипятильники, свет в гостинице начинал мигать на всех тридцати этажах.
В это время в космосе летал советский «Союз ТМ-6» с космонавтами Владимиром Ляховым, Валерием Поляковым и гражданином Афганистана Абдулом Ахад Момандом на борту. И я представлял себе, как они пролетают над Японией и Ляхов спрашивает Полякова:
— Валера! А что там в Токио опять мигает, что за иллюминация?
А Поляков отвечает:
— Все нормально, Вова. Наши ужинают.
Каждый день у постели больного императора Хирохито находилась вся его семья: супруга — 85-летняя императрица Кодзюн и семеро детей — пятеро дочерей и два сына. За стенами дворца, расположенного в знаменитом районе Тиёда, дежурили десятки журналистов и были установлены телекамеры ведущих японских каналов. В этой толпе легко можно было различить и два-три европейских лица. Это были сотрудники знаменитого ленинградского театра, ежедневно делегируемые руководством, чтобы быть в курсе состояния здоровья его величества. Они желали выздоровления Хирохито не меньше, чем его семья и поданные. Ежедневно после обеда на воротах дворца вывешивался бюллетень состояния здоровья императора. Это был непонятный для нас набор иероглифов и цифр. Когда наши ходоки возвращались от дворца, на них все набрасывались:
— Ну как он там?!
