Игра в классики полностью

Другой педераст достал из кармана латунную трубу и посмотрел в глазок, улыбаясь и гримасничая. Молодой педераст отнял у него трубу и тоже стал смотреть. «Ничего не видно, Жо», — сказал он. «Нет, видно, так здорово», — сказал Жо. «А вот и нет, нет, нет». — «Нет, видно, видно. LOOK THROUGH THE PEEPHOLE AND YOU’LL SEE PATTERNS PRETTY AS CAN BE».[452]«Там как ночью, Жо». Жо достал спички и посветил перед калейдоскопом. Восторженные вопли, patterns pretty as can be. Et tous nos amours — декламировала Эмманюэль, сидя на полу машины. Все было прекрасно, все в свое время, классики и калейдоскоп, маленький педераст смотрит и смотрит, о, Жо, я ничего не вижу, посвети еще, посвети мне, Жо. Лежа на скамье, Орасио приветствовал Темного, голова Темного виднелась над кучей навоза, и глаза его были похожи на две зеленые звезды, patterns pretty as can be, Темный был прав, это дорога в кибуц, быть может, единственная дорога в кибуц, она не может быть такой, как этот мир, люди хватались за калейдоскоп не с той стороны, значит, надо перевернуть его с помощью Эмманюэль, и Полы, и Парижа, и Маги, и Рокамадура, броситься на пол, как Эмманюэль, и оттуда попытаться посмотреть на кучу навоза, посмотреть на мир через глазок в заднице, и you’ll see patterns pretty as can be, подброшенный носком ботинка камешек должен пройти через глазок в заднице, и тогда раскроются все квадратики от Земли до Неба, лабиринт распадется, как разорванная цепочка от часов, которая дробит на тысячи кусочков время добропорядочных служащих, и через сопли, слюни и смрад, исходящий от Эмманюэль, через навоз Темного можно обрести путь, который ведет в кибуц твоих устремлений, не вознестись на Небо (вознестись — слово лицемерное, Небо, flatus vocis[453]), а идти, как человек, по земле людей, в кибуц, который хоть и далеко, но зато вровень с Землей, с щербатым асфальтом и классиками, и, может быть, наступит день, когда ты войдешь в мир, где слово «Небо» не напоминает тебе замызганное кухонное полотенце, и ты увидишь истинный облик мира, patterns pretty as can be, и, может быть, подбрасывая камешек, ты войдешь наконец в кибуц.

(-37)

Собственное имя приводило Травелера[455] в ярость — он сроду не уезжал из Аргентины, если не считать того, что однажды он переехал на другой берег, в Монтевидео, да съездил как-то в главный город Парагвая Асунсьон, причем обе столицы не произвели на него ни малейшего впечатления. За сорок лет он сжился с улицей Качимайо,[456] а работа в качестве управляющего и всего прочего понемножку в цирке «Звезды» не оставляла ни малейшей надежды пройти по земным дорогам more Barnum;[457] зона деятельности цирка простиралась от Санта-Фе до Кармен-де-Патагония, с длительными заходами в столицу, а также в Ла-Плату и Росарио. Когда Талита, начитавшаяся всяких энциклопедий, интересовалась обычаями и культурой кочевых народов, Травелер хмурился и возносил преувеличенную хвалу дворику с геранью, шезлонгу и родному углу, где ты появился на свет. Иногда, в процессе потягивания мате, ему случалось выдать какую-нибудь мудрость, которая производила сильное впечатление на его жену, однако она считала, что он слишком расположен к самовнушению. Во сне он иногда говорил что-то о далеких краях, о перемене мест, о заморских землях и неведомых маршрутах. Когда он просыпался, Талита подшучивала над ним, и Травелер давал ей крепкого шлепка по заднице, после чего оба смеялись, как сумасшедшие, так что, по всей вероятности, саморазоблачение Травелера шло на пользу им обоим. Надо признать одну вещь: в отличие от своих друзей Травелер никогда не жаловался на жизнь или на судьбу из-за того, что ему не удалось попутешествовать, как ему того хотелось. Он просто опрокидывал стаканчик можжевеловой настойки и называл себя законченным кретином.

— Понятное дело: его лучшее путешествие — это я, — говорила Талита при каждом удобном случае, — но он такой глупый, что этого не понимает. Я, сеньора, уносила его на крыльях фантазии за край горизонта.

Сеньора, к которой она обращалась, все сказанное Талитой принимала всерьез и отвечала примерно следующее:

— Ах, сеньора, мужчины такие непонятные (вместо непонятливые).

Или:

— Поверите ли, у меня с моим Хуаном Антонио то же самое. Ему что говори, что нет, он все мимо ушей пропускает.

Или:

— Как я вас понимаю, сеньора. Жизнь — это сплошная борьба.

Или:

— Не берите в голову, дорогая. Было бы здоровье — остальное приложится.