— Я далек от этой мысли, — вывернулся Оливейра.
— Или хочешь, чтобы я нашел в чулане доску и соорудил мост?
— Неплохая мысль, — сказал Оливейра, — во всех отношениях, не считая того, что нам обоим придется вбивать гвозди, тебе на том конце, мне — на этом.
— Ладно, подожди, — сказал Травелер и исчез.
Оливейра остался один и стал думать, как бы покруче поддеть Травелера, когда тот появится. Он заглянул в словарь, вылил на футболку кувшин воды и оперся на подоконник у залитого солнцем окна. Довольно скоро Травелер снова возник в проеме окна, таща за собой огромную доску, которую он приладил на окне и стал понемногу выдвигать вперед.
Только тут Оливейра сообразил, что Талита помогает мужу держать доску, и приветствовал ее свистом. На Талите был зеленый купальный халат, который не столько скрывал все, что было под ним, сколько подчеркивал.
— Да ты никак совсем высох, — сказал Травелер, подтрунивая над Оливейрой. — Посмотри, во что ты нас втравил.
Оливейра понял, что наступил подходящий момент.
— Замолчи, многоножка десяти — двенадцати сантиметров длиной, снабженная парой лапок на каждом кольце туловища, состоящего из звеньев, а также четырьмя глазами и роговыми изогнутыми челюстями, из которых при укусе выделяется сильнодействующий яд, — выпалил он одним духом.
— Роговые челюсти, — проговорил Травелер. — Вот это да! Че, если я и дальше буду выдвигать доску, наступит момент, когда вследствие закона всемирного тяготения мы полетим ко всем чертям, и я, и Талита.
— Понимаю, — сказал Оливейра, — но ты же видишь, конец доски от меня бесконечно далек, и мне его не ухватить.
— А ты выдвинь немного вперед роговые челюсти, — сказал Травелер.
— Они не из того материала, че. Кроме того, ты прекрасно знаешь, что я страдаю horror vacui.[489] Я в чистом виде мыслящий тростник.[490]
— Ближайший тростник, который я знаю, растет в Парагвае, — сказал Травелер, разозлившись. — Я действительно не знаю, что делать, доску держать становится все тяжелее, вес, как ты знаешь, понятие относительное. Когда мы ее сюда тащили, она казалась совсем легкой, правда, там солнце не пекло, как здесь.
— Затащи ее обратно в комнату, — сказал Оливейра со вздохом. — Лучше сделать так: у меня есть другая доска, не такая длинная, но гораздо шире. Я ее обмотаю веревкой на манер лассо, и мы свяжем обе доски посредине. Свою я привяжу к кровати, а ты свою — к чему хочешь.
— Нашу лучше всего засунуть в ящик комода, — сказала Талита. — Ты пока неси свою, а мы тут приготовим нашу.
«Как они все усложняют», — подумал Оливейра, отправляясь за доской, которая стояла в передней, между его дверью и дверью комнаты, где жил турок-знахарь. Это была доска из кедра, гладко обструганная, но на поверхности виднелись две-три ямки. Оливейра просунул палец в одно из отверстий, оно оказалось сквозным, и он подумал, что через эти дырки можно будет продеть веревку. В передней был полумрак (разница тем более ощущалась после залитой солнцем комнаты), а у дверей комнаты турка стоял стул, на котором с трудом помещалась сеньора в черном. Оливейра поздоровался с ней, выглянув из-за доски, которую он поставил вертикально и поддерживал наподобие огромного (и бесполезного) щита.
— Добрый день, дон, — сказала сеньора в черном. — Ну и жара.
— Напротив, сеньора, — сказал Оливейра. — Скорее ужасный холод.
— Не надо шутить, сеньор, — сказала сеньора. — Имейте уважение к страждущим.
— Но с вами-то все в порядке, сеньора.
— В порядке? Да как вы смеете?
«И это реальность, в которой я существую, — подумал Оливейра, поддерживая доску и глядя на сеньору в черном. — Каждую секунду я воспринимаю это как реальность, но не может быть, чтобы все это было на самом деле, не может».
— Не может быть, — сказал Оливейра.
— Убирайтесь отсюда, наглец вы этакий. Вам должно быть стыдно появляться на людях в майке в такое время.
— Она от Масльоренса, сеньора, — сказал Оливейра.
— Какая мерзость, — сказала сеньора.
«То, что я считаю реальностью, — подумал Оливейра, прислонившись к доске и поглаживая ее поверхность, — есть принаряженная витрина, которая сверкает на протяжении пятидесяти или шестидесяти веков благодаря усилиям чьих-то рук, чьего-то воображения, чьих-то компромиссов, соглашений и тайных свобод».
— Горбатого могила исправит, — сказала сеньора в черном.
«Считаешь себя центром мироздания, — подумал Оливейра, стараясь поудобнее ухватить доску. — На самом деле ты идиот, каких мало. Быть центром так же невозможно, как оказаться везде одновременно. Нет никакого центра мироздания, а есть только бесконечное взаимопроникновение влияний, волнообразное движение материи. На протяжении ночи я представляю собой неподвижное тело, а на другом конце города рулон бумаги превращается в утренний выпуск газеты, в восемь сорок я выйду из дома, а в восемь двадцать газета поступит в киоск на углу, и в восемь сорок пять моя рука и газета встретятся и начнут совместное движение в воздухе, на расстоянии метра от пола, в едущем трамвае…»
— Что-то дон Бунче никак не закончит принимать больного, — сказала сеньора в черном.
