— Единодушие всегда, утомительно, — сказал Оливейра. — Ни один не пошел наперекор. А как они все насчет смерти собаки. Давай сядем у фонтана, вода окажет на нас очистительное воздействие.
— Она воняет бензином, — сказал Травелер. — И правда, весьма очистительное.
— В самом деле, а чего мы ждали? Ты же видишь, в конце концов все подписали, между ними и нами нет никакой разницы. Абсолютно никакой. Нам здесь будет здорово.
— Это-то конечно, — сказал Травелер. — Но разница есть, они все в розовом.
— Посмотри, — сказал Оливейра, показывая на верхние этажи. Было уже почти совсем темно, и в окнах второго и третьего этажа зажигали и гасили свет через равные промежутки времени. В одном окне свет, в другом темно. Потом наоборот. Весь нижний этаж освещен, верхний в темноте. Потом наоборот.
— Ну, пошло-поехало, — сказал Травелер. — Подписи-то собрали, да теперь швы стали видны.
Они решили выкурить по сигарете около радужной струи фонтана, разговаривая ни о чем и глядя, как зажигают и гасят свет. Тогда-то Травелер и заговорил о переменах, а когда он замолчал, то услышал, как Орасио тихонько смеется в темноте. Он снова заговорил, потому что хотел определенности, но не знал, как сформулировать главное, — слова и понятия ускользали.
— Мы как два вампира, которых соединяет одна и та же кровеносная система, вернее, разъединяет. Иногда нас двоих, а иногда и троих, не будем себя обманывать. Я не знаю, когда это началось, но это так, и не надо закрывать на это глаза. Я думаю, мы и сюда-то явились не потому, что нас привел директор. Проще было оставаться в цирке с Суаресом Мелианом, там мы знаем нашу работу и нас ценят. Нет, надо было притащиться сюда. Всем троим. Я виноват больше всех, но я не хотел, чтобы Талита думала, будто… И в результате решил, что если оставить тебя в стороне от всего этого, то я буду от тебя свободен. Вопрос самолюбия, сам понимаешь.
— И в самом деле, мне совершенно незачем принимать это предложение. Вернусь в цирк, а лучше мне вообще уехать. Буэнос-Айрес большой. Я тебе уже как-то говорил.
— Да, но ты уедешь после этого разговора, то есть сделаешь это из-за меня, а я как раз этого и не хочу.
— Тогда объясни мне, что ты имел в виду, когда говорил о переменах.
— Почем я знаю, как только я пытаюсь это объяснить, все окончательно покрывается туманом. Вот посмотри, что получается: пока я с тобой, нет проблем, но как только я остаюсь один, у меня такое ощущение, что ты давишь на меня, сидя, например, в своей комнате. Помнишь тот день, когда ты попросил у меня гвозди? Талита это тоже чувствует, она смотрит на меня, а мне кажется, что ее взгляд предназначен тебе, и, наоборот, когда мы втроем, она почти не обращает на тебя внимания, будто тебя и нету. Я думаю, ты и сам все это чувствуешь.
— Да. Давай дальше.
— Это все, и потому мне бы не хотелось, чтобы ты сжег мосты и остался один. Было бы лучше, если б ты решил это сам, я поступаю по-дурацки, поднимая этот вопрос, потому что не оставляю тебе свободы выбора и вынуждаю тебя смотреть на вещи с точки зрения ответственности, а это полная фигня. Этика в данном случае состоит в том, чтобы отдать свою жизнь другу, а я с этим согласиться не могу.
— А-а, — сказал Оливейра. — То есть ты меня не отпускаешь, а сам я уйти не могу. Ситуация слегка напоминает розовые пижамы, тебе не кажется?
— Может, и так.
— Посмотри, как интересно.
— Что именно?
— Свет погас одновременно везде.
— Наверное, поставили последнюю подпись. Клиника перешла в руки директора. Да здравствует Феррагуто.
— Я думаю, теперь, чтобы сделать всем приятное, он прибьет собаку. Просто невероятно, до чего они все против нее ополчились.
— Они не ополчились, — сказал Травелер. — Здесь тоже, бывает, страсти кипят, но на первый взгляд причин не видно.
— У тебя потребность в радикальных решениях, старик. Со мной такое тоже было, но потом…
Они прошлись по саду с большой осторожностью, поскольку было уже совершенно темно, а расположения цветочных клумб они не запомнили. Когда почти у самого входа они наткнулись на площадку, расчерченную классиками, Травелер тихонько рассмеялся и стал перепрыгивать из клетки в клетку. В темноте фосфоресцирующие мелки слегка светились.
— В один из ближайших вечеров я тебе расскажу про тот берег. Мне не очень хочется, но, по всей вероятности, это единственный способ расправиться с собакой, скажем так.
Травелер выскочил из последнего квадрата классиков, и в этот момент окна второго этажа разом зажглись. Оливейра, который собирался что-то добавить, посмотрел на выступившее из тени лицо Травелера, и за ту секунду, что горел свет, прежде чем погаснуть снова, он с удивлением увидел, что оно искажено гримасой, странным оскалом (от латинского
— Насчет расправы с собакой, — сказал Травелер. — Не знаю, заметил ли ты, фамилия главного врача Овехеро, что означает овчар. Такие-то дела.
— Но ведь не это ты собирался мне сказать.
